Ну что… Отмыли барышню. Виталик ей одежду купил хорошую. Подкормили, подкрасили. Поправлялась Марина плохо, была постоянно раздражена, беременность оказалась тяжкой, она едва её переносила.
Свадьбу отметили скромно – не до гулянок. В белом платье Маринка была почти красавицей. Вместо наглого, туповатого выражения на худеньком личике её метались испуг и растерянность. Катя помнит, как взяла Маринку за руку, и помнит, как дрожала эта маленькая, вся в цыпках лапка.
Отчего-то хотелось плакать. Катя искренне желала счастья молодым. А что ей оставалось делать – грязью ребят поливать? В конце концов, правда, Витальке с Маринкой жить, не родителям. Сын снял отдельное жилье, стал зарабатывать на собственное. И никогда ни слова. Ни вздоха. Катя старалась паре не докучать своей заботой, не нависать, не шастать к ним домой без повода, не рыться в шкафах и не проводить пальцем по верхам этих шкафов с придирчивым лицом. Мало у них забот? Вот родится ребеночек – и тогда…
Виталик трудился в карьере. График неплохой – день, ночь, отсыпной, выходной. На выходных подрядился возить народ на такси. Не высыпался. Ругала его Катерина, и отец ругал, и даже Маринка материла на все лады. Проявляла заботу, она по-другому и не умела. Но Катя не осуждала сноху – любит, как может. Зато дома чисто, и суп свежий сварен, и сама за собой научилась следить. На человека похожа стала.
Чей ребеночек, уже не рассуждали. Все эти бабские сплетни со стороны (особенно со стороны родной сестры Светы) Катя откинула, отшвырнула прочь. Сын сказал – его, значит – его! А не его, так и что? Любить будем так, как любят родное дитя. И правда, что набросились на девку? Спас её Виталик, так это великое благо! Значит, много в нем этой самой любви. И ведь Марина стала меняться. Кате тоже поначалу казалось: хабалка. А она и не хабалка, просто учиться манерам было не у кого.
Мама Марине ничего, кроме красивого имени, не дала. Ребенок с детских лет чуть ли не в собачьей будке жил. С собакой, такой же тощей и обездоленной, как она! И ведь соседи рядом благополучные… Никому никакого дела. А куда девочке деваться – и воровать начнешь, и материться, и себя продавать за еду, Господи, за еду!
Она бы и на работу с радостью устроилась, так ведь никто не брал её, брезговали! И (почему-то Кате так казалось) не было, наверное, у них ничего такого с Виталиком, просто тот действительно пожалел несчастную, взял в жены. Очистил ее таким образом – Катя свечку не держала. И думать об этом не желала. Пусть все идет, как идет. Еще надо посмотреть, кто лучше, искренняя и прямая, как шпала, Маринка, или все эти рафинированные чистенькие девочки, у которых на уме неизвестно, что.
И эта Маринка переживала за супруга. Без вранья и всяких там «б»! И в её глазах зарождалась настоящая любовь к мужу, истинная, бескорыстная и не ищущая своего!
Но Виталик разве кого послушает. Из послушного мальчика вырос самостоятельный мужчина. Отец. Кормилец. Он умывался после ночной смены, ел Маринкину еду, немного, часа два, отдыхал и уходил на работу. Деньги копились туговато, но копились. Виталик радовался, мечтал, как появится у них с женой собственное жилье. Строили планы, спорили, даже ссорились иногда из-за цвета обоев в детской…
Сын разбился на страшном, злополучном, пользующимся дурной славой перекрестке. Зевнул, не посмотрел направо, не увидел, как из-за поворота вынырнула фура, сверкающая огнями, как новогодняя елка. Сложный поворот, закрытый перелесками, даже огни фуры не разглядеть. А если устал человек? А Виталик в последнее время был уставшим всегда…
Это были долгие, долгие кошмарные дни, похожие на бесконечные кошмарные сны. Родители знают, каково это – хоронить своих детей. Иногда сны Катерины прерывались солнечными видениями – Виталик маленький, дошколенок совсем, окутанный лучами летнего дня, рассказывает маме что-то такое свое, детское, дошколятское, а она, мама, радуется по-ребячьи – Слава Богу – жив, жив, жив! Живой!
А потом Катерину затягивало в сумрак – она понимала, что Виталик давно уже взрослый, и… вовсе не живой…
Марину забрали к себе. С ней творились страшные вещи – она возненавидела собственное дитя. В гибели мужа она обвиняла это несчастное дитя.
- Ты, ты, ты – отродье! Из-за тебя он умер! – не раз и не два кричала Марина в исступлении.
Ей вызывали скорую, что-то кололи. Увозили, сохраняли, берегли. Марина отказывалась пить и есть, то пластом лежала, отвернувшись к стене, то кричала и била себя кулаком в живот.
- Ты отродье! Ты! Из-за тебя!
А потом она нажралась каких-то таблеток. Ребенка чудом спасли. Наверное, нужно было, чтобы этот несчастный младенец остался жить, хотя прогнозы давали неутешительные – интоксикация материнского организма стала причиной интоксикации организма детского. А это – слабоумие, жизнь овоща, и прочее, и прочее.
Катерина смотрела на крохотную девочку в кювезе и клялась – эта девочка будет жить! Будет! Её пытались убить. Больше не убьют – Катерина костьми ляжет, но никто больше не тронет маленькую… Анечку. Катя всегда мечтала о маленькой Анечке.
Дальше пошли годы борьбы за жизнь. Почему бы не вспомнить эти годы с гордостью – какая девочка чудесная выросла! Годы борьбы прошли с огромными потерями: умер Павел, умерла родная сестра, умер от цирроза печени племянник Дмитрий, сразу за матерью отправился… Бабки шептались, что Капа, мать Катина, в девяносто первом еще умершая, всех за собой потащила, мол, гроб ей был велик. Катя тащила коляску с внучкой по глубокому мартовскому снегу и демонстративно не здоровалась с глупыми старухами. Кате нужно было сохранить свою девочку.
И Катя сохранила ее. И вот, смотрите: голубые глазки, пухлые ручки, чудесные завитки русых локонов и… никакого порока! А вдруг Кате вернули ЕЁ девочку? Может, под другим именем, в другое время, за очень, очень дорогую цену? Она специально приучила Аню к мысли, что Катя ей – бабушка. Мама и папа – просто ушли в другой мир. И Аня ошибалась, путалась, то баба Катя, то мама Катя. Бывает. Ничего не поделаешь.
Две женские фигурки потихоньку удалялись. Мужчина вздохнул о чем-то своем и закурил. Женщина не сводила глаз с фотографии покойной матери. Она грустила по ней, вздорной при жизни, властной, капризной. Вот и муж ей достался такой же – властный, капризный, взыскательный. А жить без нее не может. И не хочет. Радоваться этому или нет, пока еще непонятно.
Женщина взглянула на соседний участок – целый отряд покойников. Все тут, только бабушка и внучка остались на грешной земле. Вот где выдержка. В косе бабушки не единого седого волоска… Подкрашивает, наверное. Мысли женщины перескочили на краски для волос, на скидки в сетевике – надо бы купить. Про зарплату на следующей неделе. Про собственных детей, которых помочь не дозовешься – вечно заняты, вечно работают и работают, и работают, и работают… И когда живут, просто живут – не понятно.
- Пойдем, хватит курить, - сказала она мужу своему.
Супруг покорно взял сумки и направился к выходу с погоста. Он чувствовал вину перед своей второй половинкой и уже приготовился сказать, что совсем не хочет выпивать. Просто чаю попить – и то радость, главное, чтобы она, жена любимая, была рядом и хоть иногда думала о нем, а не о сыновьях (с ними полный порядок, чего дергаться) и не о помидорах на подоконнике.
Автор: Анна Лебедева