Мартын выследил её на десятый день.
Делал он это умело, по-охотничьи. Не шёл следом, а ждал — на перекрёстке троп, у старого колодца, за штабелями леса. Ульяна была осторожна, но молодость берёт своё: когда сердце полно, глаза слепнут. Она перестала оглядываться. И этим погубила себя.
В субботу, она ушла к баньке с узелком — в узелке была новая рубаха, которую она сшила из марли, перекрашенной корой ольхи в коричневый цвет. Стирала её три раза, чтобы не кололась. А поверх — краюха хлеба и маленький пузырёк с настойкой зверобоя «для бодрости духа», как сказала она Евсею.
Мартын видел, как она свернула к малиннику. Подождал — пять минут, десять. Потом пошёл следом. Не торопясь. Сапоги он снял ещё за огородами — шлёпал по росе в шерстяных носках, бесшумно, как рысь.
За старыми вётлами он увидел баньку. Серый сруб, покосившуюся дверь. И — свет. Не огонь, нет: в щелях не горело. Это было другое свечение — тёплое, неровное, какое бывает от одного-единственного огарка, воткнутого в черепок.
Мартын замер. Сначала хотел уйти. Из последних сил — уйти, забыть, сделать вид, что ничего не видел. Но ноги не слушались. Или слушались — только не туда, куда надо.
Он подобрался к стене. Прильнул к щели.
И увидел.
Ульяна сидела на деревянной колоде, у печи. Рядом с ней — молодой мужик. Худой, чернявый, с острыми скулами и свежим шрамом через щёку. Он держал её за руку и что-то тихо говорил. Ульяна слушала, не отрывая глаз от его лица. И улыбалась. Не так, как улыбалась на пристани — деловито, с прищуром. Нет. Тихо. С нежностью. Почти невинно.
И Мартын понял всё.
У него зазвенело в ушах. Сначала он не узнал это чувство — слишком долго оно спало. Потом узнал. Ярость. Такая, от которой темнеет в глазах и плюёт на совесть.
Он отошёл от стены. Постоял. Потом сел прямо на землю, на сырой мох, и закрыл лицо руками.
— Дурак, — прошептал он в ладони. — Старый дурак. Ждал её пять лет. А она себе мужика нашла....
Он не пошёл в баньку. Не стал ломиться в дверь.... Встал, натянул сапоги и ушёл так же тихо, как пришёл. Но дорогу от малинника до своей избы он запомнил как одну сплошную чёрную полосу — без земли, без неба, без воздуха.
***
На следующий день Ульяна сама пришла к нему.
Он сидел на крыльце, чистил ножом осиновый кол — строгал без цели, в щепки. Увидел её — нож остановился.
— Мартын, — сказала Ульяна. Стояла прямо, руки по швам, глаза светлые, но в них — не вызов, а что-то другое. Стыд? Решимость? Он не разобрал. — Ты всё знаешь.
— Чего это «всё»? — спросил он глухо, не глядя.
— Про баньку. Про человека.
Мартын поднял голову. Посмотрел на неё так, что Ульяна невольно сделала полшага назад.
— А какой он человек, Ульяна? — спросил он тихо, будто ножом по стеклу. — Никогда его не видел..Очень странный тип..По нему видно ,что он беглый зэк. Срок у него за что? За убийство, поди. Убивец. Ты с убивцом в баньке сидишь по ночам. И улыбаешься.
— Он не убивец, — сказала Ульяна резче, чем хотела. — Он человек. Добрый.
— Все убивцы думают, что они добрые, — усмехнулся Мартын. — Пока пьют чай. А как нож в руку — другой разговор.
Ульяна молчала. Потом села на ступеньку рядом — не близко, на расстоянии вытянутой руки.
— Он уйдёт, — сказала она тихо. — Я его попросила. Отсюда — подальше. Вниз по реке. Там стройка новая, рабочих берут. Документы он... сделает. Как-нибудь. Он сказал — уйдёт.
— А ты? — Мартын повернулся к ней всем телом. Глаза чёрные, запавшие, как проруби. — Ты с ним?
Ульяна подняла подбородок.
— Да.
Это «да» прозвучало как выстрел. Птицы в ближних кустах на мгновение замолчали. Мартын замер. Потом медленно, с хрустом, сломал осиновый кол пополам и бросил под ноги.
— Не пущу, — сказал он. И повторил: — Не пущу, Ульяна. Ты моя. Я тебя выучил. Я тебя сделал. Ты без меня — никто. На пороге утонешь через два переката.
— Это ты на пороге тонешь, Мартын, — сказала она, вставая. — Ты. Потому что боишься реку. А я — нет. И тебя не боюсь.
Она ушла. Мартын остался на крыльце. Сидел до вечера, глядя в одну точку. Пальцы его шарили по карманам — искали зажигалку, но не находили.
***
А вечером он пришёл в баньку.
Евсей был один. Сидел на пороге, курил самокрутку — ту самую, с махоркой, которую принесла Ульяна. Увидел Мартына — не двинулся. Только сплюнул в сторону.
— Здорово, хозяин, — сказал бригадир, останавливаясь в пяти шагах. — Не ждал?
— Не ждал, — ответил Евсей спокойно. — Чего надо?
Мартын оглядел его — с головы до ног. Худой. Обувь рваная... Простой работяга, которого жизнь за рыло взяла.
— Красивый? — спросил Мартын внезапно. — Нет. Страшный, как смерть. Чего она в тебе нашла?
— Спроси у неё, — пожал плечами Евсей. — Я не знаю.
— А я знаю, — Мартын шагнул ближе. — Жалость. У баб это в крови — жалеть калек, зэков, дураков. Пройдёт месяц — поймёт, что ошиблась. Но будет поздно.
— Чего ты хочешь? — Евсей не встал. Но рука его легла на корягу, что лежала у порога.
— Уходи, — сказал Мартын коротко. — Сегодня. Или завтра утром. Уйдёшь — не трону. Ни тебя, ни её. Сгинь — как не было. Я слово даю. Останешься — сдам сам. Лесникам. Начнут стрелять — не остановишь.
Евсей медленно затянулся. Выдохнул дым в сторону бригадира.
— А она? — спросил он. — Ульяна что скажет?
— Скажет «спасибо», — усмехнулся Мартын. — Через год. Когда поймёт, что ты её только на беду тянешь.
Бригадир развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Но в спину ему летело молчание — тяжёлое, свинцовое, страшнее любого крика.
***
Ночью, когда луна спряталась за тучи и река почернела как дёготь, Евсей скрутил в узел свои пожитки — рубаху, сапоги, нож и краюху хлеба. Хотел уйти тихо, даже записку не написал — слов не было.
Но она ждала его у ольховых кустов, на тропе.
— Куда? — спросила она. Голос сел, как будто она плакала. Но глаза были сухими.
— Уходить надо, — сказал Евсей. — Он прав. Из-за меня тебя посадят. Или хуже.
— Хуже — это без тебя, — ответила Ульяна. И шагнула к нему. Прямо в осыпающуюся росу, в темноту, в страх. Взяла его лицо в ладони — шершавые, плотницкие, в заусеницах. — Ты слышишь меня, Евсей? Хуже — это без тебя.
— Ульяна...
— Молчи. Ты пообещай мне одно.
— Что?
— Не уходи. Не сейчас. Не так.
Евсей смотрел на неё — на веснушки, на выгоревшие до белизны волосы, на твёрдую линию подбородка. И вдруг понял, что не сможет. Не потому, что боялся Мартына. Потому что боялся потерять этот миг — когда она стояла перед ним, целая, сильная, и выбирала его. Не Мартына. Не безопасность. Не лёгкую жизнь. А его — зэка, беглеца, человека без документов и будущего.
— Обещаю, — сказал он.
***
Наутро Ульяна сама нашла Мартына на пристани.
Было холодно — июнь выдался неровный, с заморозками. Река парила. С плотов валил пар, как из проруби. Мужики завёртывались в телогрейки, пили чай из общих кружек. Мартын сидел на краю причала, пил один, ни с кем не говорил.
— Мартын, — сказала Ульяна. Он даже не обернулся. — Слушай меня. Ты не тронь Евсея. Не тронь, понял? Потому что я люблю его. И буду с ним. Куда он — туда и я.
Бригадир поднял голову. Глаза его были красные — то ли не спал ночь, то ли пил втихаря, то ли плакал. Ульяна не знала и знать не хотела.
— Скажи это через год, — ответил он тихо. — Через год, на этом же самом месте.
— Скажу.
Она ушла. А Мартын остался сидеть. Смотрел на реку. На плоты. На брёвна, стянутые смолёными верёвками — его работой, его жизнью, его властью.
И где-то глубоко внутри, в том месте, где у человека живёт последняя правда, он принял решение.
***
В ночь перед большим сплавом, когда луны не было совсем и река шумела особенно мрачно, он перерезал крепления на плоту Ульяны.
Делал это не дрожащей рукой. Спокойно. Так же, как резал хлеб к обеду. Встал на колени, нащупал главные узлы — три штуки, в нужных местах — и полоснул ножом. Верёвки лопнули с мокрым хрустом, как живые жилы. Плот чуть вздохнул — и замер. Снаружи не заметишь. А на пороге — развалится. Как спичечный коробок.
Мартын выпрямился, убрал нож в голенище. Постоял, глядя на воду. Вода смотрела на него — чёрная, глубокая, та, что умеет хранить тайны.
— Прости, Ульяна, — сказал он беззвучно. — Лучше так. Для тебя лучше.
И ушёл в темноту.
***
Сплав назначили на рассвете.
Ульяна поднялась затемно — ещё звёзды не погасли, только над Совиным мысом загоралась бледная полоска. Она умылась из ведра, надела отцовскую брезентовую куртку — широкую, в плечах — и вышла на берег. Сердце её было спокойно. Даже слишком.
Перед уходом она заглянула в баньку. Евсей спал — свернувшись калачиком на полке, под её старым ватным одеялом. Во сне он был совсем мальчишкой — худой, тёмненький, с чуть приоткрытыми губами. Ульяна смотрела на него минуту, другую. Потом наклонилась и поцеловала в висок — осторожно, чтобы не разбудить.
— Жди, — прошептала она. — Я к вечеру вернусь.
Дверь закрыла бесшумно. Ушла на пристань, не оглядываясь.
***
На плоту народу было трое: Ульяна, старший плотогон Степан — мужик под пятьдесят, глуховатый на одно ухо — и молодой помощник Петруха, веснушчатый парнишка семнадцати лет. Мартын должен был идти на другом плоту, следом.
— Проверяла? — спросил Степан, не глядя.
— Вчера всё перевязывала, — ответила Ульяна. — Держаться будет.
— А Мартын что? Не в духе он последние дни.
— Мартын своё переживёт, — отрезала Ульяна. — Отчаливаем.
Плот отвязали. Брёвна заскрежетали, отходя от причала. Река подхватила их сразу, зло и нетерпеливо — как большая рыба, почуявшая слабину лески. Ульяна встала на корме, ноги на ширине плеч, шест в руке — не для управления, а для баланса. На пороге шест не поможет. На пороге поможет только Бог да собственный страх, который превращается в ясность.
Первый перекат прошли легко — Железная ещё только разминалась, переваливала камни в русле, как ленивая хозяйка перебирает крупные булыжники во дворе. Второй — труднее. Плот заскрипел, вода захлестнула первый ряд, но выровнялся.
— До порога полчаса! — крикнул Степан. — Готовимся!
Ульяна кивнула. Повернулась посмотреть, как идёт плот Мартына — он был сзади, в сотне метров, чёрный, приземистый, медленный.
В этот момент она услышала треск.
Тонкий, противный, недоуменный треск, какой бывает, когда лопается мокрая верёвка. Она успела повернуть голову. И увидела, как правый передний угол плота отделяется от основного корпуса — медленно, почти неохотно, как будто ему самому было жаль. Потом левый. Потом плот раскрылся, как цветок — неправильный, смертельный цветок из лиственницы и смолы.
— Степан! — закричала Ульяна. — Режь левый коренной!
Но было поздно. Огромная волна — порог, Железная выдохнула всей грудью — накрыла плот с кормы до носа. Ульяну сбило с ног, ударило бревном в плечо, потащило вниз. Холод — такой, что сердце остановилось на мгновение. Потом инстинкт: воздух, дыхание, работа ногами, вынырнуть любой ценой.
Она вынырнула. Рядом — ни Степана, ни Петрухи. Только вода, щепа и чёрные, всплывающие брёвна — каждое весом с быка, каждое готовое размозжить череп на камнях.
— Ульяна! — голос с берега. Нет, не с берега — с плота Мартына. Он прошёл порог чистым, как ни в чём не бывало, стоял на носу, глядел на неё чёрными глазами. И не прыгал в воду. Стоял.
И в этот момент она поняла всё.
— Ульяна! — заорал кто-то с другого берега.
Она обернулась на звук. И увидела Евсея.
Он бежал по камням прибрежной гряды — босиком, в одной рубахе, мокрый с головы до ног, словно кинулся в реку ещё на том берегу. Не спрашивая себя — зачем, не думая, что не умеет плавать по-настоящему, что порог убивает лучших, что шансов нет. Он бежал. А потом прыгнул.
Вода приняла его зло, но он не боролся — он плыл к ней. Ухватил за куртку, рванул на себя, заорал что-то неразборчивое — должно быть, «дыши» или «держи за плечо». Она схватилась за него, как за единственное живое дерево в ледяной пустоте.
— Отпусти! — крикнула она. — Утонешь!
— Молчи! — заорал он. И потащил её к берегу.
Камни оцарапали лицо, грудь, ноги. Последний рывок — и пальцы вцепились в мокрый песок. Ещё один удар волны — и она выползла на отмель. Рядом, на спине, лёг на камни Евсей — бледный, как смерть, но живой. Живой.
Она схватила его за рубаху, притянула к себе:
— Дурак! Псих! — и сквозь слёзы — впервые за десять лет — засмеялась. — Живой?
— Живой, — выдохнул он. — А ты?
— Жива.
И вдруг его лицо перекосилось — не от боли, от ужаса. Он схватил её за плечи, попробовал приподнять и оттолкнуть, но не успел. Поток шёл сзади. Ульяна не видела бревна — только глаза Евсея, которые стали огромными, как у ребёнка перед страшной правдой. Удар. Бревно сбило его, перекинуло через себя, потащило вниз по течению — быстро, страшно, неумолимо.
Ульяна закричала. Так, как не кричала никогда в жизни. Криком, который перекрыл шум порога, который услышали на обоих берегах. Она кинулась в воду — но Степан, выживший, мокрый, вылезший из осоки, схватил её за пояс, не пустил.
— Нельзя, Ульяна! — хрипел он. — Сдохнешь!
Она рвалась, царапалась, кусалась, пока не обессилела. Рухнула на камни, прямо лицом в мокрый песок, и затихла. Только плечи вздрагивали, и вода вокруг неё становилась розовой — сбиты ладони, разодрано колено, но она не чувствовала ничего. Только пустоту там, где за секунду до этого был Евсей.
Мартын стоял на своём плоту. Он видел всё. От начала до конца.
Крепления он резал сам. В каждой петле. В каждом узле.
Видел, как плот развалился. Как Ульяна ушла под воду. Как прыгнул этот — беглый, никчёмный, из-за которого всё и случилось. Как бревно накрыло его на перекате.
Мартын стоял и смотрел. В голове у него было пусто и чисто, как в выскобленной бадье. Ни мыслей, ни чувств.
***
Тело Евсея нашли к вечеру. Застряло в коряжнике, в трёх километрах ниже порога. Ульяна сидела на берегу, закутавшись в чужую телогрейку, и смотрела, как мужики баграми достают его из воды. Не плакала. Не кричала. Просто сидела, и лицо её было — как застывшая смола. Тёмное, твёрдое, навеки.
Мартын не пришёл на похороны. Его видели в столовке — пил водку стаканами, один, за крайним столом, и не разговаривал ни с кем. А наутро — исчез.
Думали, запил. Думали, в тайгу ушёл, вешаться. Никто не ждал, что он придёт в сельсовет сам, в десять утра, трезвый, выбритый, в чистой рубахе.
— Я убийца, — сказал он председателю.
— Кого?
— Евсея. И почти — Ульяны. Перерезал крепления. В ночь перед сплавом.
Председатель вызвал милицию. Мартына увели в наручниках. Он ни разу не обернулся. И слова не попросил передать.
***
Железная капризничала — то ледок по затонам проходил, то дожди заряжали на неделю. Ульяна не работала. Лежала на кровати в доме отца, смотрела в потолок, не ела, не пила, не говорила. Степан носил ей щи — остывали на столе. Петруха молча ставил у порога хлеб.
На восьмой день Ульяна встала.
Сходила в баньку — ту самую, старую, отцовскую. Села на пороге. Провела рукой по косяку — там, где Евсей вырезал ножом «Е» и «У». Постояла. Вздохнула глубоко, как перед нырком.
И пошла на берег.
Река текла. Вода была мутной — паводковая, неласковая. Ульяна нарвала веток тальника, сплела венок — кривой, некрасивый, но крепкий. Вплела в него лоскут от своей рубахи — той самой, коричневой, которую сшила для Евсея и так и не отдала.
Венок закачался на ладони. Она постояла, глядя на реку. Подумала о чём-то — о чём, никто не узнал. Потом размахнулась и пустила по воде.
Венок поплыл. Река приняла его, покрутила, понесла вниз — туда, где порог, где камни, где коряжник. Там, где остановился Евсей.
— Прощай, — сказала Ульяна тихо. Не ему. Себе.
****
Весной, когда река очистилась от последних льдин, на пристань пришёл новенький катер. Молодой прораб в кожанке искал плотогонов — большая стройка внизу, ГЭС закладывают, нужны руки, смелые, надёжные.
Ульяна пришла сама.
— Возьмите, — сказала. — Водить умею. Плоты — любые. В любое время.
Прораб посмотрел на неё — худую, тёмную, с глазами, в которых больше не было ни страха, ни надежды. Только дело.
— Женщин не берём, — сказал он.
— А я не женщина, — ответила Ульяна. — Я плотогон.
Взяли.
В день отплытия она стояла на носу плота — нового, крепкого, сбитого её собственными руками. Ветер трепал концы платка. Река шумела, звала, грозилась.
Ульяна не крестилась. Не прощалась. Смотрела вперёд — туда, где за поворотом начиналась новая жизнь. Без Мартына, без Евсея, без прошлого. С одним только знанием: она выжила. А река — она всегда платит. Но иногда и дарит. Право идти дальше.
Плот отчалил от берега. Вода закрутилась за кормой. И где-то там, в этой воде, навсегда осталась чья-то любовь, чья-то ненависть и чьё-то прощение — недосказанное, как песня, которую оборвали на полуслове.
А река текла дальше.
Конец.