Начать стоит с неприятной истины: великие пираты не возникали из тумана просто потому, что кому-то хотелось красиво носить саблю. Их производили империи. Сначала государь выдавал бодрым морским людям бумагу, позволявшую грабить чужих – во славу трона, закона и, разумеется, собственной доли. Такая бумага называлась letter of marque, каперское свидетельство. Пока шла война, ты был почти уважаемым хищником. Когда мир заключали, выяснялось, что привычка брать чужие корабли на абордаж не так легко лечится мирным договором. Так и рождался золотой век пиратства: из войны, безработицы, морской сноровки и редкого нежелания переквалифицироваться во что-нибудь мирное.
Карибское море и Багамы начала XVIII века были местом, где торговля, война, работорговля, контрабанда, тропическая лихорадка и человеческая жадность жили в теснейшем и, надо думать, довольно душном соседстве. Нассау на острове Нью-Провиденс стал прибежищем людей, которым в хорошую погоду нравилось грабить, а в плохую – пить, спорить о долях и чинить паруса. Позже это место назовут «пиратской республикой», хотя никакой особенно возвышенной республиканской добродетели там не наблюдалось: просто власть короны ослабла, а у вооруженных моряков оказалось слишком много свободного времени. В 1718 году британцы наконец прислали Вудса Роджерса – бывшего капера, а значит человека, прекрасно понимавшего, с кем имеет дело. Он привез королевское помилование для одних и виселицы для других, что в колониальном управлении нередко считалось разумным балансом кнута и пряника.
Черная Борода, он же Эдвард Тич или Тэтч, был не самым удачливым пиратом по числу захваченных судов, но, безусловно, самым талантливым в жанре «сделать так, чтобы противник сам уже пожалел, что родился на море». Его пиратская карьера длилась всего около двух лет, с 1716 по 1718 год, однако репутации хватило на века. Современники и позднейшие авторы сходились в одном: он умел производить впечатление. Длинная черная борода, вплетенные в волосы и бороду тлеющие фитили, клубы дыма вокруг лица – и вот перед вами не просто морской разбойник, а ходячая апокалиптическая иллюстрация. Это был не только вкус к эффектам, но и продуманная психология: испуганный купец с большей охотой отдает груз, чем храбро настроенный купец. А у Черной Бороды, как это часто бывает с успешными негодяями, имидж работал не хуже пушек.
Возможно, он служил капером во время войны королевы Анны, то есть пришел в пиратство уже обученным человеком: умел держать курс, командовать, догонять и выбирать жертву с практическим умом, а не с романтическим безумием. В Нассау он сошелся с Бенджамином Хорниголдом, одним из заметных капитанов этого морского зверинца. Хорниголд дал ему командование захваченным шлюпом, и молодой, но уже весьма выразительный Тич быстро вошел во вкус. В конце 1717 года он захватил французское судно La Concorde, которое прежде использовали в работорговле, усилил его артиллерию и переименовал в Queen Anne’s Revenge — «Месть королевы Анны». Название звучало как политическая обида, морская угроза и театральная декорация одновременно.
Надо помнить, что пиратский корабль был не бродячим карнавалом с попугаем на плече, а плавающим предприятием с очень суровой экономикой. Жизнь на борту пахла смолой, мокрой парусиной, потом, солью, порохом и провиантом, который давно перестал радовать кого-либо, кроме крыс. На кораблях эпохи паруса обычной пищей были соленое мясо, рыба, сыр, сухари и эль; все это портилось, отсыревало и обживалось разнообразной мелкой фауной. Пространства было мало, шума много, а медицинская помощь обычно сводилась к тому, что хирург, если он вообще имелся, делал человеку очень больно в надежде, что тот выживет. На этом фоне пиратство действительно могло казаться не столько праздником преступления, сколько слегка более прибыльной разновидностью общего морского несчастья.
И все же пиратские команды имели свои правила. Чересчур полагаться на благородство в обществе вооруженных добытчиков было бы наивно, а потому они составляли кодексы: кто сколько получает, кому что положено за потерянную руку, когда можно драться, а когда нельзя. У Бартоломью Робертса, прозванного Черным Бартом, в кодексе даже предусматривалась компенсация за увечья: за потерянную конечность пирату полагалась крупная выплата. Трудно не отметить, что эта братия, жившая грабежом, порой проявляла внутри своей среды больше деловой определенности, чем многие вполне законные предприятия. Конечно, это не делало их филантропами; просто коллектив людей с саблями нуждался в ясных правилах, иначе они бы перерезали друг друга еще до встречи с королевским флотом.
Одним из самых колоритных спутников Черной Бороды был Стид Боннет – человек, который будто бы зашел в пиратство по ошибке, но остался по слабости характера. Это был барбадосский плантатор и землевладелец, человек с деньгами, но без морской выучки. В 1717 году он неожиданно купил вооруженный шлюп Revenge, нанял команду и вышел на морскую дорогу, словно решил, что жизнь джентльмена слишком однообразна и ее надо оживить несколькими уголовными статьями. Боннет действительно не имел морского опыта, поэтому встреча с Черной Бородой закончилась вполне предсказуемо: Тич очень быстро взял управление в свои руки, а Боннет остался при собственном корабле почти как гость, что в пиратской терминологии означает нечто среднее между «союзником» и «человеком, которого обобрали с вежливым выражением лица».
Весной 1718 года Черная Борода устроил один из самых дерзких спектаклей своей карьеры – блокаду Чарлстона в Южной Каролине. Несколько дней его флотилия держала под контролем вход в гавань и перехватывала суда, входившие и выходившие из порта. Он захватил ряд кораблей и потребовал у городских властей ящик с медицинскими припасами, пригрозив в случае отказа казнить пленников и сжечь суда. В этом эпизоде особенно хороша пиратская практичность: не золото, не драгоценности, а лекарства. Видно, корабельная медицина к тому времени дошла до той черты, когда даже пират понимает: без мазей, инструментов и снадобий команда слишком быстро превращается в покойников. Чарлстон, поразмыслив, уступил. Иногда цивилизация держится на том, что кто-то вовремя отправил разбойнику аптечный ящик.
Потом последовала история почти притчевая. Флагман Черной Бороды, Queen Anne’s Revenge, сел на мель у побережья Северной Каролины. Историки спорят, было ли это случайностью или слишком умным способом сократить число тех, с кем надо делить добычу. Вскоре Тич принял помилование от губернатора Чарльза Идена в Бате, однако это мало кого успокоило: пират, взявший королевскую милость, не обязательно бросает ремесло; иногда он просто берет паузу, чтобы оглядеться, пополнить запасы и предать кого-нибудь с обновленным лицом законопослушного человека. С Боннетом он именно так и поступил, бросив часть людей и присвоив значительную долю добра. Пиратская верность вообще редкое растение: растет плохо, вянет быстро.
Финал наступил в ноябре 1718 года у Окракока. Против Черной Бороды послали силы под командованием лейтенанта Роберта Мейнарда. Схватка получилась такой, какой и положено заканчиваться пиратской легенде: дым, абордаж, рукопашная, пистолеты, сабли и редкое нежелание умирать вовремя. По поздней традиции, Тич получил пять огнестрельных и около двадцати рубленых ран, прежде чем наконец согласился перестать сражаться.
Его голову выставили как предупреждение прочим желающим жить красиво и недолго. У империй вообще хорошая память на символические жесты: если уж они ловят знаменитого пирата, то стараются, чтобы эту новость прочло как можно больше прибрежного народа.
Но история на Черной Бороде не кончилась. Стид Боннет вскоре тоже был схвачен и повешен. Бартоломью Робертс, напротив, оказался почти чудом производительности: за несколько лет взял более четырехсот судов, то есть превратил пиратство в форму впечатляющей, хотя и крайне порочной морской статистики. Генри Морган до них прошел путь от карибского хищника до вполне официального лица колониального мира, что особенно трогательно: вчера ты штурмовал испанские владения, а завтра уже сэр.
Уильям Кидд стал классическим примером того, как капер, обвиненный в пиратстве, может закончить на виселице, даже если до конца уверяет, что действовал почти законно. Море той эпохи вообще любило двусмысленность: сегодня ты герой короны, завтра неудобный свидетель, послезавтра назидательный труп.
Откуда же взялась такая притягательность у этих людей? Отчасти из того, что они были чудовищами на фоне мира, который сам не отличался мягкостью. Торговые империи строились на рабстве, колониальных войнах, монополиях и принудительном труде; пират был не отрицанием эпохи, а ее кривым зеркалом. Он грабил без лицензии то, что другие грабили с лицензией. Он носил на себе все приметы времени: порох, шрамы, жар, суеверия, жадность, молитвы перед боем и трезвое понимание, что завтра тебя может унести либо ядро, либо виселица, либо собственный товарищ по каюте. Потому пиратские легенды и пережили своих хозяев: в них было слишком много театра, слишком много смерти и слишком много правды о том, как выглядит мир, когда закон плавает под одним флагом, а добыча – под другим.
Черная Борода победил не количеством добычи, а качеством ужаса. Он понял, что эпохе нужен образ – черный, дымный, почти дьявольский, но вполне земной в своих расчетах. И потому остался в памяти не просто пиратом, а прекрасно поставленной грозой в человеческом облике. А его коллеги – Боннет, Морган, Кидд, Робертс – дописали вокруг него целую галерею морских авантюристов, где джентльмен легко становился разбойником, патриот – контрабандистом, а королевская милость – краткой остановкой по дороге к виселице. В конце концов золотой век пиратства был золотым главным образом для тех, кто успевал первым сунуть руку в сундук и вторым – в петлю.
** Раз вы добрались до финала – вы явно из тех, кто не боится погружаться в историю с головой.
ЗАГЛЯНИТЕ в статьи ниже – там есть еще пара увлекательных путешествий в прошлое **