Вода в эту ночь была чёрной, как старая смола. Только под самым берегом, где низко нависла луна, она вздрагивала серебряной рябью — будто крупная рыба ворочалась на мелководье.
Река Железная всегда казалась людям живым существом. Летом она лениво перекатывала камни, зимой спала под панцирем льда, а весной — в мае, когда лесоповал на верхних приисках начинал работать в три смены — она просыпалась злой, коряжистой, с норовом. Именно сейчас, в конце мая, Железная несла первые плоты к нижней пристани. И Ульяна знала: если река захочет — убьёт. Не задумается.
Она стояла на плоту, в последнем ряду, и проверяла крепления. Толстая смолёная верёвка ложилась на ладонь как змея — холодная, скользкая, но послушная. Плот был собран из лиственницы. Надёжное судно: тридцать брёвен в длину, двадцать в ширину. Сколочено намертво. Но ночью, перед первым сплавом, Ульяна всегда перепроверяла всё сама. Так учил Мартын.
— Не доверяй чужим рукам, — говаривал он. — Чужие руки спят. Твои — никогда.
Ульяна выпрямилась, отёрла лоб тыльной стороной ладони. Возраст — двадцать пять, а от загара на лице и руках можно дать все тридцать. Рыжие волосы выцвели добела на солнце, глаза — светлые, цвета речной гальки — смотрели зорко и насмешливо. Женщины на берегу называли её «лесной царевной», но без любви. Слишком сильная. Слишком самостоятельная.
С берега донёсся кашель, потом хруст гравия.
— Ульяна! — голос Мартына раскатился над водой, грубый, прокуренный. Он умел говорить тихо, но когда выходил на берег — перекрывал шум порога. — Ты чего там, на ночь глядя? Утонуть захотела?
Она обернулась. Мартын стоял у самой воды, заложив большие пальцы за пояс брезентовых штанов. Тридцать пять лет, но выглядит на все сорок пять: лицо в морщинах, как старая карта реки, глаза — тёмные, прищуренные. Бригадир плотогонов, хозяин положения. Не женат. Все знали — ждал Ульяну. И она знала.
Но Ульяна про себя усмехнулась. Мартын — как старый кедр: корень глубокий, но сам уже не растёт. С ним тепло, надёжно, но скучно до тошноты.
— Проверяю! — крикнула она в ответ. — Не твоя забота!
Мартын хмыкнул, полез на плот. Подошёл ближе, остановился в двух шагах. Пахло от него дымом, сосновой смолой и потом — тяжёлым, мужским.
— Баба ты, Ульяна, или не баба? — спросил он негромко. — Ночь на дворе. Луна вон какая. Сядь, отдохни. Завтра порог проходить — не до отдыха будет.
— Я не устала.
— А я вижу, что не устала. — Он помолчал. — Ты зря людей не боишься...Одна по ночам бродишь.
— Я не боюсь.
— Вот это и плохо, — сказал Мартын и вдруг положил руку ей на плечо. Тяжело. По-хозяйски. — Бояться надо, Ульяна. Страх — он человека живым держит. А ты бесстрашная. Как плот в порог лезешь — не крестишься даже.
Она сбросила его руку.
— Убери. Не на сеновале.
Мартын усмехнулся, но убрал. В глазах — что-то колючее засветилось, но он сдержался.
— Ладно, — сказал он глуше. — Домой иди.. Завтра в пять утра на пристани. Опоздаешь — без тебя уйдём.
— Не опоздаю.
Он ушёл. Тяжело ступая по сходням, потом по берегу. Ещё долго было слышно, как хрустит гравий под его сапогами. Потом стихло.
Ульяна осталась одна.
Вот тут, в тишине, она вдруг почувствовала — что-то не так. Плот качнулся чуть заметно, хотя ветра не было. Потом ещё раз. Как будто тяжесть перешла с кормы на нос. Медленно.
Она замерла. Прислушалась.
Вода плескалась у брёвен. Где-то в лесу ухнула сова. И — едва уловимо — скрип. Не брёвен, нет. Кожаной обуви по мокрому дереву.
— Выходи, — сказала Ульяна спокойно, почти ласково. — Я не кусаюсь. Пока.
Тишина....
Потом из тени, от связки брёвен в дальнем конце плота, отделилась фигура. Сначала Ульяна увидела руки — длинные, в ссадинах, сжимающие что-то у груди. Потом лицо: молодое, бледное даже при луне, глаза тёмные, диковатые. И — доска. В руках доска. Сосновая, сухая, из верхнего ряда — та, которую она сама сегодня примерила к креплению.
— Ты кто такой? — спросила Ульяна, не повышая голоса.
Парень молчал. Он был худой, но жилистый . Одежда: рваные порты, рубаха из мешковины, на ногах — чуни . На левой щеке — свежий шрам, ещё коркой не затянулся.
— Ты слышишь меня? — повторила Ульяна. — Доску положи. И скажи, как сюда попал.
Парень разжал пальцы. Доска гулко стукнула по брёвнам, чуть не упала в воду — он подхватил её в последний момент, поставил стоймя, прислонил к колену.
— С того берега, — сказал он наконец. Голос хриплый, как у человека, который неделю не пил. — Вплавь перебрался.
— Зачем?
Парень поднял глаза. И тут Ульяна увидела — они не воровские. У вора глаза бегают, злые или виноватые. А у этого — спокойные, даже усталые. И странно — в них что-то было, от чего у неё самой кольнуло под рёбрами. Как будто она этот взгляд уже знала. Или ждала.
— Крыша нужна, — тихо ответил он. — Землянку рою в овраге, за старым мостом. Досок нет. А у вас тут — полный плот. Вы и не заметите одну.
— Заметим, — сказала Ульяна. — Мартын кажный брус на учёте держит. Пропажу увидит — лесников на уши поставит.
Парень усмехнулся. Усмешка кривая, но не злая.
— Тогда сдавайте, — сказал он. — Всё равно дальше за реку не уйти. А обратно — смерть.
— Это почему ещё?
Он помолчал. Потом сказал:
— Я с лесоповала. Третья зона. Пять месяцев там. Сбежал третьего дня.
Ульяна прищурилась, разглядывая его уже по-другому. Заключённый. Беглый. Закон — ловить и вязать. А лесоповал — это не тюрьма, это ад: вахты по восемнадцать часов, баланда из опилок, а за побег — пуля в затылок без суда.
— За что посадили? — спросила она.
Парень посмотрел на луну. Коснулся пальцами шрама на щеке.
— За любовь, — сказал он глухо. — Была у меня девушка. Но у нее появился другой. Я того другого ножом. В драке. Не хотел. Но так вышло.
Ульяна молчала. Вода под плотом шевелилась, лизала брёвна.
— Как звать-то тебя? — спросила она наконец.
— Евсей.
— А по батюшке?
— Никак. Сирота.
Она долго смотрела на него. На худые руки, на синие круги под глазами, на эту доску, которую он держал, как последнюю надежду. И в груди у неё вдруг разлилось тепло — неловкое, незнакомое, как будто льдина откололась и поплыла, и не остановить.
Ульяна перевела дух.
— Слушай сюда, Евсей, — сказала она тихо и резко. — ты сейчас уходи. За посёлок, в самый дальний овраг. Там за банями моя банька — старая, отцовская. Никто туда не ходит. Ключ под третьим бревном от угла, слева. Жди там до вечера. Ни огня, ни дыма. Понял?
Евсей смотрел на неё, не веря.
— Ты зачем это? — спросил он хрипло. — Ты не знаешь меня.
— Знаю, — сказала Ульяна. — Ты тот, кто ворует доски, чтобы построить дом. А не чтобы пропить. Иди. И чтобы никто тебя не видел.
Он отступил. Сделал шаг, другой, потом остановился, обернулся.
— А ты? Как тебя звать?
— Ульяной кличут. А теперь — пошёл!
Он спрыгнул на сходни, потом на берег — сухой, гибкий, бесшумный. Через миг растворился в темноте под старыми тополями.
Ульяна осталась на плоту одна. Стояла, сжимая в кулаке кусок верёвки, и не могла отдышаться. Сердце колотилось — не от страха. От того, что только что случилось. Чего не должно было случиться.
В реке плеснула рыба. Луна вышла из-за облака и залила плот серебром.
— Дура ты, Ульяна, — сказала она себе вслух. — Дура.
Но губы уже улыбались — сами собой...
***
Банька стояла в конце посёлка, за огородами, там, где кончались заборы и начинался косогор. Отец Ульяны срубил её пятнадцать лет назад — ладно, по-сибирски крепко, с двойным окладом и печью-каменкой. Когда отец утонул на пороге, Ульяна тогда совсем девчонкой была — баньку забросили. Дверь перекосило, в щели задувало, но крыша держалась. Печь молчала. Только пауки хозяйничали.
Ульяна пришла на следующий день после того, как встретила Евсея на плоту.
Шла не напрямик, а через малинник, петляя, то и дело оглядываясь. Не то чтобы она кого-то боялась — но зачем лишние глаза? В посёлке все друг про друга знают, кто когда чихнул. А тут — беглый зэк в её собственной баньке. Скажи кому — не поверят. А поверят — посадят обоих.
Дверь скрипнула, как живая. Внутри пахло сыростью, старой золой и — новым, чужим запахом. Живого тела. Евсей сидел на полке в углу, поджав под себя ноги, и резал ножом сосновую чурку. Увидел её — не вскочил, нож только замер.
— Хлеба принесла, — сказала Ульяна, ставя на лавку узелок. — Сало. Спички. И армейскую флягу — воды накипятишь, когда печь растопишь. Только днём не топи, дым увидят.
— Зачем тебе это? — спросил Евсей тихо. — Второй день спрашиваю.
Ульяна присела на чурку у двери. Некоторое время молчала, потирая загорелую шею. Она знала за собой — когда врёт, трогает мочку уха. Сейчас она не врала.
— Сама не знаю, — сказала честно. — Должно быть, глаз у тебя такой.
— Какой?
— Живой, — она усмехнулась. — У нас тут все мёртвые ходят. Мартын — как камень. Лесники — как пни. А ты… ты украсть пришёл. А смотришь — как дитё малое, которому мать обещала яблоко.
Евсей отложил нож. Посмотрел на неё в упор — темно-серые глаза, почти чёрные при свете из щели. И вдруг сказал:
— Ульяна, а ты красивая.
Она не покраснела. Ульяна вообще не краснела — так уж природой вышло. Но что-то внутри перевернулось — медленно, тяжело, как брёвна в ледоход.
— Мне бабки на берегу говорили, что рябая, — ответила она сухо. — Веснушек вон сколько.
— Веснушки — это не рябость. Это как заря на лице.
— Ты, гляжу, стихи ещё читал.
— Два класса церковноприходской. И книжку одну про разбойников.
Ульяна засмеялась — негромко, но по-настоящему. Давно она так не смеялась. Месяца не смеялась. А то и год.
***
Дни пошли странные. Утром Ульяна работала на пристани, грузила брёвна, спорила с мужиками, пила чай в общей столовке. Вечером, когда солнце садилось за Совиный мыс и на реку падали длинные тени, уходила к баньке.
Она брала с собой то краюху хлеба, то горшок щей, то махорки щепотку — Евсей курить просил, но сам почти не курил, браги не пил, матерился редко. Странный... Слушал её внимательно, как умную. И смотрел. Всё смотрел.
На четвёртый вечер он взял её за руку.
Сидели на пороге баньки — душно было внутри, июнь набирал силу. Внизу, под косогором, река блестела как жесть. Вдали, на верхнем плёсе, прошёл плот — чёрный, неторопливый, с едва видными фигурками людей.
— Ульяна, — сказал Евсей. — Я ведь тебе правду сказал про драку..Про того мужика...
— Про тот раз, за что тебя посадили?
—Да,но не всё.
Она повернулась к нему. Июньские сумерки длинные, светлые, всё видно. Его лицо было спокойным, но ноздри раздувались — тяжело дышал.
— Я не просто ударил, — сказал он. — Я ударил, когда он уже лежал. Три раза. Я вообще не помню, как нож взял. Помню — кровь на руках, и всё. Девушка та после этого не захотела меня видеть.. Понимаешь?
Ульяна не отдёрнула руку. Он сжал её пальцы — не сильно, чуть -чуть.
— А теперь скажи, — продолжил Евсей. — Ты меня боишься?
— Нет.
— А должна бы.
— Я своего дядьку знала: он человека в драке убил, по пьяни. Потом двадцать лет по этапам ходил, а домой вернулся — и нормальный. Как все. Я его не боялась. И тебя не боюсь.
Евсей долго молчал. Потом отпустил её руку — и вдруг засмеялся. Тихо, удивлённо, первый раз за все дни.
— Ты странная баба, Ульяна.
— Знаю.
— Мне такие и нужны всегда были. А кругом — белые, ровные, как доски из-под рубанка. Скука.
— Так ты, выходит, из-за тоски на лесоповал сбежал? — усмехнулась она.
— Из-за тоски, — ответил он серьёзно. — Но теперь — нет. Теперь из-за тебя.
***
На седьмой день Мартын начал замечать.
Он был не дурак. Старая лесная лисица. С утра на пристани Ульяна — как всегда, рукастая, голосистая, мужиков в крендель скручивает. А к вечеру — исчезает. И лицо у неё сделалось другое. Светлое, как у девки перед свадьбой.
В пятницу, перед самым сплавом, Мартын остановил её у склада.
— Ты куда каждый вечер деваешься? — спросил он без предисловий.
— По берегу хожу, — ответила Ульяна, не глядя.
— Одна?
— А с кем?
Мартын шагнул ближе.
— Я пять лет тебя учу, — сказал он глухо. — Я тебе дал больше, чем родной отец. А ты бегаешь от меня, как от прокажённого.
— Мартын, — она подняла глаза. — Ты мне наставник. И спасибо тебе. Но разве я тебе что обещала?В мужья звала?
— Ты никого не звала. А теперь смотришь так, как будто за спиной у тебя солнце всходит.
Ульяна промолчала. Опустила голову, начала завязывать мешок с гвоздями.
— Я узнаю, — сказал Мартын тихо. — Я, Ульяна, не слепой. И не глухой.
Он ушёл. А она осталась стоять, чувствуя, как между лопатками ползёт холод. Не то чтобы она боялась Мартына — нет. Но знала: такой, как он, не прощает. Он как река — терпит, терпит, а потом в одном месте прорывает.
***
В тот же вечер она пришла к Евсею позже обычного. Села на лавку. Долго смотрела на его руки — тонкие, но жилистые, в цыпках и заусеницах.
— Ты хотела спросить, — сказал Евсей. — Спрашивай.
— Мартын чует что-то. Если найдёт тебя — не сдаст. Сам убьёт.
— Убьёт? — Евсей улыбнулся. — Пусть попробует.
— Ты его не знаешь. Он в тайге медведя голыми руками душил, он хитрый. И злой.
— А ты меня отсюда прогонишь? — спросил Евсей, глядя прямо.
Ульяна встала. Подошла к нему. Села рядом — так близко, что слышала, как бьётся его сердце.
— Не прогоню, — сказала она шёпотом. — Ты меня прости, дуру. Я в тебя влюбилась..Это как порог на реке Не знаю, выживу ли. А плыву.
Она положила голову ему на плечо. Евсей обнял её — сначала осторожно, потом крепко, до хруста в рёбрах.
За стенкой баньки шумела река. Где-то далеко за лесом собиралась гроза, но до неё было ещё три переката. А здесь, в тесноте, пахло сырой землёй, сосной и свободой — такой, за которую и в самом деле стоило умереть.
В щель пробился лунный свет. Ульяна закрыла глаза.
Первый раз за много лет ей не хотелось завтрашнего утра.
Продолжение следует ....