Где-то там, за бескрайними хребтами Западного Саяна, куда не долетает ни один отголосок автомобильного гудка, а воздух прозрачен настолько, что далекие кедры кажутся вырезанными на небесной глади, живет женщина, чье имя давно стало символом бескомпромиссного противостояния современному миру. Агафья Карповна Лыкова. Для нас, живущих в бетонных коробках и потребляющих информацию гигабайтами, ее быт кажется либо адским аскетизмом, либо райским уединением. Но мы редко пытаемся посмотреть на наши мегаполисы ее глазами. А ведь она их видела. Не в телевизионных передачах, которые сама же и требовала занавесить тряпицей, а воочию. И то, что она увидела, заставило ее с утроенной силой вцепиться в дверной косяк своей покосившейся избушки на заимке. Почему же большие города вызвали у этой сильной женщины не просто отторжение, а глубинный, почти животный ужас, сравнимый разве что со встречей с медведем-шатуном? Ответ кроется не в банальном упрямстве староверки, а в фундаментальном столкновении двух несовместимых вселенных.
Первое, что поражает воображение Агафьи, когда речь заходит о городе, — это физическая невозможность дышать. Для человека, чьи легкие привыкли перерабатывать стерильную остроту таежного воздуха, настоянного на смоле кедрача и ледяной воде горных рек, городская атмосфера кажется отравой. Это не просто метафора. Когда она попала в Абакан, крупный по местным меркам город, первым, что она произнесла, было вовсе не восхищение высотой зданий (кстати, высотки ее как раз не удивили), а горькая констатация факта: «Сажа одна». Представьте себе человека, который никогда не вдыхал испарений асфальта, выхлопных газов сотен машин или химических выбросов промышленных предприятий. Его обоняние обострено до предела, оно заточено на распознавание запаха надвигающейся грозы, влажного мха или опасного дыма лесного пожара. В городе же на него обрушивается коктейль из такого количества канцерогенов, что организм включает сирену тревоги. Для Агафьи это был не просто запах, это был запах смерти, медленной и неизбежной.
Дальше — больше. Вода. В ее системе координат существует только та влага, которую можно зачерпнуть из реки, освятить по древним канонам и пить, зная весь ее путь от дождевой тучи до корней деревьев. В городе ей предложили воду из-под крана. Сама идея о том, что жидкость можно заключить в трубу и подавать в дом с помощью насосов, не вызвала у нее технического восторга, как у ее отца, когда тот увидел «Ракету» на подводных крыльях. Вода из крана для Лыковой — «неосвященная», мертвая. Хлорированный привкус, который горожане давно перестали замечать, для нее был оскорблением самой природы. Она наотрез отказалась ее пить, потребовав отвезти ее к реке, чтобы набрать воды в туесок и самой совершить молитву. Это не каприз дикарки; это глубочайшая убежденность в том, что мирская технологическая среда оскверняет божественный дар. Может ли человек, считающий воду из центрального водопровода ритуально нечистой, полюбить город? Ответ очевиден.
Но самыми страшными для Лыковой оказались не природные изъяны городов, а их духовная начинка. Большой город — это гигантский генератор соблазнов. Агафья с молоком матери впитала доктрину отца, Карпа Осиповича: «Пойдешь в мир — погибнешь». И речь шла не о физической гибели от вирусов, хотя и это случилось с ее братьями и сестрой. Речь шла о гибели души, о так называемом «омирщении». Город в понимании ультраконсервативного староверия — это царство Антихриста, где все устроено так, чтобы увести человека от истинного пути. Это мир избыточности и греха. Сама материальная культура мегаполиса несет на себе печать отверженности. Взять хотя бы пресловутый штрих-код. Для нас это просто удобный инструмент логистики, для Агафьи — «печать Антихриста», которую нельзя принимать. Вещи с этой маркировкой она отвергала категорически, усматривая в них эсхатологический символизм. Как вписать человека с такой системой взглядов в реальность, где штрих-код стоит на каждой упаковке молока и хлеба?
Есть и более приземленные, но от этого не менее яркие примеры культурного шока. Знаменитая цитата о городском туалете: «Дернула за верёвочку — и нету ничего!» — это не анекдот, а очень точное описание того, как техника выхолащивает простые истины. Для нее, привыкшей к суровому быту, где отходы жизнедеятельности уходят в землю и становятся частью круговорота, такая «магия» была непонятна. А знаменитые «занавесочки» на телевизоре? Находясь в гостях в квартире, она потребовала завесить радио и телевизор, потому что, по ее убеждению, иконы не могут находиться в одном помещении с «бесовскими ящиками», вещающими мирскую лживую информацию. Она не видела разницы между новостями и развлекательным шоу — все это был белый шум, заглушающий голос Бога и тишину тайги. Она ведь выросла в мире, где единственным источником знаний и духовности были тяжеленные книги в кожаных переплетах, написанные на церковнославянском. В городе же она увидела, что люди добровольно впускают в свои дома визуальный и звуковой мусор, который не умолкает ни на минуту.
Как долго она могла бы выдержать в среде, где невозможна исповедь без священника, где все торопятся и не слышат себя? Одиночество в городе и одиночество в тайге — это два совершенно разных феномена. В тайге она чувствует ладонь Бога над головой, каждый куст и каждая козочка являются частью ее вселенной. В городе она оказывается один на один с равнодушной толпой. Мы можем спросить себя: а понимала ли она, что ее уход — это крест? Конечно, понимала. Ей не раз предлагали переехать, обустроить быт, лечиться в нормальных условиях. Но она сделала свой категоричный выбор, потому что инстинктивно чувствовала: ее душа, сформированная в изоляции, не сможет мутировать и приспособиться к токсичной для нее среде. Она видела, как умирали ее близкие после контакта с цивилизацией, и хотя врачи говорили о банальной пневмонии на фоне отсутствия иммунитета, она-то знала, что их убил стресс от крушения картины мира.
В конечном итоге, отвращение к большим городам у Агафьи Лыковой — это квинтэссенция всего ее существа. Это не просто бытовая инерция («где родился, там и пригодился»), это осознанная религиозная и экзистенциальная позиция. Она отвергает удобства, потому что за ними теряется суть. Ей не нужны развлечения, потому что для нее высшее наслаждение — это чтение старинных молитв и созерцание звезд, не засвеченных городским освещением. Когда она смотрит на нас из своей тайги, она видит нас «страшно живущими». И знаете, в этом есть доля жестокой, отрезвляющей правды. Мы, заложники комфорта, бежим по бесконечному кругу потребления, глотаем пыль и стресс, и уже успели разучиться слышать тишину. А она осталась там, на реке Еринат, единственным стражем того мира, который мы потеряли и который все еще ждет, когда мы одумаемся. Но «не можно», как говорит Агафья, повернуть время вспять. Для нее город стал бы смертельной болезнью, раком души, поэтому ее нелюбовь — это не просто эмоция, а единственно возможная форма самосохранения в мире, который движется в противоположную от нее сторону.