После той страшной ночи Варвара стала избегать курятника, не то чтобы сознательно, а скорее на уровне тела, которое само, без приказа из головы, выбирало путь подальше от этого места, обходило его по широкой дуге, даже если нужно было просто пройти за лопатой или ведром. Каждый раз, когда она невольно приближалась к нему, по спине пробегал холодок.
Она кормила кур утром и вечером, но делала это быстро, почти бегом, не глядя в глаза пёстрой, не задерживаясь у гнёзд дольше, чем требовалось, чтобы выгребсти яйца. В движениях появилась судорожная поспешность: она словно боялась, что, если замешкается хоть на мгновение, что‑то схватит её за ноги, потянет назад, внутрь. Яйца она собирала, не пересчитывая, складывала в корзину и тут же уносила в дом, а когда выходила из курятника вечером, тщательно запирала дверь на тяжёлый, старый засов, который когда‑то поставил ещё Петрович, и дёргала его несколько раз, проверяя, надёжно ли. И даже после этого ещё долго стояла, прислушиваясь: не раздастся ли за стеной странный шорох, не скрипнет ли половица, не прозвучит ли тот самый шёпот, от которого кровь стыла в жилах.
— Ты их боишься, — сказал Яшка однажды, наблюдая, как она пятится от курятника с корзиной яиц, прижимая её к груди, будто это могло защитить её от того, что пряталось за дощатыми стенами.
— Не боюсь, — ответила Варвара, но голос её дрогнул, и она сама не поверила себе. — Осторожничаю.
— Боишься, — повторил кот. — И правильно. Та курица — не курица. Это ясно даже мне, а я, между прочим, не специалист по птицам. А другие — просто куры, обычные, глупые, пернатые. Но ты их всех в одну кучу гребёшь, боишься всех одинаково.
Варвара невольно улыбнулась, на секунду напряжение отпустило, и стало почти смешно: кот рассуждает о куриной психологии, как профессор на лекции. Но улыбка тут же погасла.
— Пусть так, — Варвара ускорила шаг. – Бережённого Бог бережёт.
Она перестала подолгу бывать во дворе, особенно в сумерках, когда тени вытягиваются и каждый куст кажется живым, а каждый звук подозрительным. Огород она полола наскоро, в обед, когда солнце стояло в зените и куры спали в тени под старой яблоней, свернувшись в пыльные, ленивые клубки. А вечерами, когда за окном темнело, она сидела в доме с закрытыми дверями, плотно задвинув засовы и занавесив окна, будто это могло удержать то, что, возможно, уже было внутри. Иногда ей казалось, что за шторой кто‑то стоит и смотрит не моргая и не шевелясь, просто ждёт.
Денис заметил перемену сразу, всё ыло понятно по глазам, и в том, как она оглядывается на курятник, когда думает, что он не смотрит, в её коротких, отрывистых фразах. Он приехал в очередной раз с банкой домашнего вишнёвого варенья (его мать передала), и, поставив её на стол, внимательно посмотрел на Варвару.
— Ты какая‑то дёрганная, — сказал он, хмуря брови. — Что случилось?
— Куры, — коротко ответила Варвара, принимая варенье и ставя его на стол, даже не поблагодарив.
— Куры? — Денис удивился, потому что Варвара никогда не жаловалась на живность. — Ты же их не боялась.
— Раньше не боялась, — Варвара села на стул, обхватила кружку с чаем руками и посмотрела в окно, на серое, низкое небо, которое будто давило на дом. В воздухе повисла густая предгрозовая тяжесть. — Теперь — да.
Она рассказала ему про шёпот, про смех, про пёструю курицу, которая смотрит не мигая, и про яйца с чёрными пятнами, которые та несёт. Рассказала, как ночью голоса из курятника говорили на человеческом языке, и она слышала слова: «придёт», «скоро», «она не знает».
Денис слушал серьёзно, не перебивая, не улыбаясь, не спрашивая «а ты не выдумываешь?». Он уже знал, что Варвара не выдумывает с того самого раза, когда она вытащила его из кошмара, и он снова научился спать по ночам.
— Может, зарезать её? — предложил он, подумав. — Эту, пёструю. Если она источник. Может, тогда всё прекратится.
— Нельзя, — ответила Варвара, качая головой. — Если в ней что‑то сидит — оно выйдет. Найдёт другую курицу. Или не курицу. Или меня. Лучше понять, что ей надо. Почему она здесь. Чего ждёт.
— А ты не пробовала спросить? — Денис сказал это так спокойно, будто речь шла о том, не сходить ли за хлебом.
Варвара посмотрела на него, удивлённая.
— Ты предлагаешь мне поговорить с курицей?
— А почему нет? — Денис пожал плечами. — Кот у тебя говорит. Мало ли кто ещё умеет. Может, и курица, если её правильно попросить, если не бояться — ответит.
Яшка, лежавший на котле и делавший вид, что дремлет, фыркнул так громко, что оба вздрогнули.
— Глупая идея, — сказал он, открывая один глаз. — С курицей разговаривать. Она не ответит по‑хорошему. Или ответит, но не так, как ты ждёшь. А так, что пожалеешь, что спросила.
— А ты откуда знаешь? — спросил Денис.
— Чую, — кот прищурился. — Ты меня слушай. Я в этих делах собаку съел. У меня нюх на нечисть. А от той курицы пахнет так, что я даже на улицу выходить не хочу, когда она во дворе.
Денис усмехнулся, но спорить не стал, не потому, что согласился, а потому, что понял: в этом доме кот знает больше, чем любой человек.
*****
Отношения Варвары с Денисом складывались странно, не как у влюблённых, не как у друзей, а как у людей, которые оказались в одной лодке посреди бурной реки и понимают, что друг без друга не выплыть, но при этом каждый гребёт своим веслом, будто боится слишком сильно опереться на другого. В этом было что‑то хрупкое, почти невесомое, как утренний туман над рекой: вот он есть, переливается в первых лучах солнца, а протяни руку и рассыплется на тысячи капель.
Он приезжал два‑три раза в неделю, всегда неожиданно, но всегда вовремя. Иногда с подарками: варенье в стеклянной банке, перевязанной бечёвкой, конфеты в пёстрой обёртке, свежее молоко и сметана. А иногда просто так, с гитарой под мышкой и таким хорошим настроением, что даже хмурое небо, казалось, светлело, стоило ему появиться у калитки.
Денис помогал по хозяйству: чинил забор, который разваливался от времени и дождей, колол дрова, которые Варвара не успевала заготовить, и при этом так широко улыбался, что она не могла сдержать улыбку в ответ. Они пили чай на крыльце, когда погода позволяла, или на кухне, когда на улице моросило, и капли стучали по крыше, как пальцы пианиста, разыгрывающего неспешную прелюдию.
Разговоры их были лёгкими, текучими, как весенние ручьи: о погоде, о книгах, о фильмах, о том, как трудно сейчас жить в деревне и как здорово, что есть рядом тот, с кем можно помолчать, не чувствуя неловкости. В такие моменты Варвара ловила себя на мысли, что впервые за долгое время ей не нужно быть настороже, не нужно следить за каждым словом, не нужно прятать свою суть за маской спокойствия. Рядом с Денисом она могла просто быть.
Иногда Денис играл на гитаре тихие, вечерние мелодии, под которые Варвара закрывала глаза и чувствовала, как отступает тревога, как напряжение покидает тело, а пуговица в кармане становится теплее и спокойнее, будто музыка успокаивала даже её, древнюю, мудрую, полную тайн. Звуки струн смешивались с вечерними шорохами: стрекотанием кузнечиков, шелестом листьев, далёким уханьем совы. И в эти мгновения мир казался правильным, цельным, будто все разрозненные кусочки наконец сложились в единую картину.
Яшка сначала подкалывал, не упускал случая вставить ехидное замечание:
— Ой, смотри, влюбилась. Ой, краснеет. Ой, щёчки горят, глазки блестят, скоро котлеты на свадьбу заказывать.
Его голос звучал так нарочито-насмешливо, что Варвара только фыркала и грозила ему пальцем, а Денис смеялся, качал головой и говорил: «Яшка, ты неисправим». Но потом кот затих, перестал комментировать, только иногда, когда Денис уезжал, провожал его взглядом и задумчиво вздыхал, будто что‑то прикидывал в своей кошачьей голове, взвешивал плюсы и минусы, строил какие‑то хитрые кошачьи планы.
Однажды, когда Денис уехал, а за окном уже стемнело и Варвара сидела на крыльце с кружкой остывшего чая, вслушиваясь в ночные звуки и глядя на звёзды, которые в Сосновке были ярче, чем в городе, она сказала коту:
— Мы не будем парой. Сейчас не время. У меня работа странная, у него — нормальная жизнь. Дружба — лучше.
— Думаешь? — спросил Яшка, сидя рядом и глядя на небо, где Большая Медведица разливала своё звёздное молоко по небесному ковшу.
— Знаю, — ответила Варвара, чувствуя, как слова даются с трудом, будто она отказывается от чего‑то тёплого, мягкого, что могло бы согреть её в холодные ночи, защитить от ветров судьбы. Она сжала пальцами кружку, ощущая шероховатость керамики, и глубоко вдохнула прохладный вечерний воздух. — Он хороший, добрый, надёжный. Но я его не потяну. И он меня — не потянет. А дружить — можно. Дружба проще.
— Ну смотри, — кот потянулся, выгнув спину дугой, и сладко зевнул, показав розовый язык и маленькие острые зубы. — Твоя жизнь. Только ты ему нравишься. И он тебе — тоже. Это я вижу, даже когда сплю.
— Не отрицаю, — Варвара грустно улыбнулась. — Но сейчас — правда не время.
Варвара подняла голову к звёздам, и на мгновение ей показалось, что мир замер, прислушиваясь. Где‑то вдали прокричала ночная птица, ветер донёс запах скошенной травы, а где‑то за лесом, может быть, зашевелилось что‑то древнее, недоброе, но здесь, на крыльце, под светом звёзд было спокойно.
И пусть будущее оставалось туманным, а дорога впереди извилистой, сейчас девушка знала одно: дружба — это тоже сила.
*****
Звонок раздался в субботу утром, когда Варвара только собралась идти в курятник, чтобы проверить, не появились ли новые яйца с чёрными пятнами, и заодно убедиться, что пёстрая всё ещё там и не сделала ничего странного. Она как раз обувалась, когда пронзительный перезвон телефона заставил её вздрогнуть. Ей редко звонили, поэтому звонок стал для неё неожиданностью.
— Варвара? Это Галина Петровна, с Зелёной улицы, у самого леса, — голос в трубке дрожал, словно женщина с трудом удерживала себя от слёз. — У нас беда. Иконы плачут.
— Как плачут? — не поняла Варвара, думая сначала, что ослышалась или что её разыгрывают. В голове промелькнула мысль: может, это кто‑то из соседок решил подшутить? Но интонация Галины Петровны не оставляла места для смеха, в ней звучала неподдельная тревога, почти отчаяние.
— По ним текут тёмные капли, — голос у женщины был на грани срыва, будто она повторяла это уже не в первый раз и каждый раз заново переживала ужас. — У икон — прямо из глаз. Я вытираю, а на следующий день снова. Батюшке звонила, он приезжал, кропил святой водой. Помогло на два дня, а потом — опять. Он сказал: может, нечистое. Посоветовал к вам обратиться. Сказал, вы — последняя надежда.
Варвара вздохнула. В груди что‑то сжалось, будто холодный узел завязался и теперь мешал дышать ровно. Куры, шёпот, смех, а теперь ещё и плачущие иконы. И это всё за короткий отрезок времени. Она прикрыла глаза на мгновение, пытаясь собраться с мыслями. В ушах зазвучал голос отца: «Когда люди начинают бояться того, что не могут объяснить, они приходят к нам. И мы не имеем права их подвести».
— Приеду через час, — сказала она, заканчивая разговор и уже мысленно перебирая, что взять с собой: соль, полынь, святую воду, свечи церковные, которые Денис привёз в прошлый раз, и пуговицу, конечно. Пуговица всегда была с ней, как второе сердце, спрятанное в кармане.
Яшка сидел на пороге, прислушивался, навострив уши. Его жёлтые глаза следили за каждым движением Варвары с внимательностью, которая появлялась у него только тогда, когда дело пахло чем‑то недобрым.
— Иконы плачут, говоришь? — переспросил он, когда Варвара положила трубку. — Плохой знак. Не к добру. Очень не к добру.
— Все твои знаки — не к добру, — проворчала Варвара, надевая ветровку и проверяя, на месте ли пуговица в кармане. Пальцы на мгновение замерли на её гладкой поверхности, ощущая слабое тепло. — Хоть бы раз сказал: «Ой, а это к счастью, иди и радуйся».
— Потому что добро не лезет к ведьмам, — философски заметил кот, запрыгивая на плечо и вцепляясь когтями в ткань, чтобы не упасть. Его усы подрагивали, а хвост нервно ходил из стороны в сторону. — Добро само разбирается, у него свои ходы. А зло — его надо чистить, выгонять, выкуривать. Это наша работа.
— Не наша, — поправила Варвара, выходя из дома и запирая дверь. Она невольно улыбнулась, несмотря на тяжесть предстоящей задачи. — Моя. Ты просто ко мне прибился.
— Я прибился? — кот возмутился так искренне, что Варвара едва сдержала смех. — Это ты ко мне приехала, в мой дом, на мою территорию. Я тут раньше жил. При Петровиче. Так что это ты — моя.
Варвара не стала спорить, спорить с Яшкой было бесполезно, он всегда находил тысячу аргументов, даже когда их не было. Вместо этого она потрепала его за ухо и направилась к калитке.
— Ну что, философ, — тихо сказала она коту, — готов к очередной порции «не к добру»?
— Всегда готов, — буркнул Яшка, но его уши прижались к голове, выдавая беспокойство. — Но лучше бы это оказалось просто фантазией.
— Да, — согласилась Варвара, — но мы оба знаем, что это не так.
И она ускорила шаг, чувствуя, как туман после дождя вокруг становится всё плотнее, а тени — длиннее.
*****
Дом Галины Петровны стоял в конце улицы, у самого леса, где сосны подступали к забору так близко, что их ветви порой цеплялись за штакетник, будто пытались заглянуть во двор. В ветвях всё время шумел ветер, даже когда в остальном посёлке было тихо, здесь слышался его монотонный шёпот, словно деревья переговаривались между собой о чём‑то древнем и тревожном. Вся Сосновка выглядела так, будто была окольцована лесом: даже дорога к ней была проложена сквозь чащу, узкая и извилистая, как след, оставленный кем‑то в давние времена.
Дом был добротный, кирпичный, видно, что хозяева вкладывали в него душу и деньги. Он стоял крепко, уверенно, но что‑то в его облике настораживало: ставни чуть перекошены, крыльцо чуть скрипучее, а тени под окнами слишком густые, будто не от солнца падают, а сами по себе существуют.
Но уже у калитки Варвара почуяла запах. Уже знакомый, сладковатый, тошнотворный, который она помнила по кладбищенскому мешочку, по ножу в огороде, по лесу, где сидела тень, прилипшая к Сергею. Запах старых, засохших цветов на могиле, запах разложения, присыпанный ладаном, запах того, что должно быть в земле, а оказалось в доме. Он проникал в ноздри, оседал на языке, вызывал под ложечкой противную тяжесть, будто она глотнула чего‑то протухшего.
— Чуешь? — спросила она кота, который сидел на её плече и нервно дёргал хвостом, то распушая его, то снова приглаживая.
— Чую, — ответил он, и его голос звучал глухо, будто он говорил из‑под одеяла. — Пахнет кладбищем. Свежим. Как будто кто‑то принёс в дом вещь с могилы.
— И не просто принёс, — тихо добавила Варвара, вдыхая запах и пытаясь разобрать его слои: сладость цветов, гниль земли, тонкий след ладана, будто кто‑то пытался замаскировать зловоние. — А сделал это с умыслом.
Хозяйка, Галина Петровна, встретила их на крыльце. Это была женщина лет пятидесяти, аккуратная, с ухоженными руками и седыми, тщательно уложенными волосами. Но глаза её были красными, опухшими, а на лице застыло выражение такого отчаяния, какое бывает у людей, которые не понимают, что происходит, и боятся спросить. В её взгляде читалась мольба о помощи, почти детская надежда на чудо.
— Идите за мной, — сказала она, не здороваясь, не предлагая чаю, не спрашивая, как дошли. Просто развернулась и пошла в дом, уверенная, что Варвара пойдёт следом. В её походке чувствовалась обречённость, будто она уже много раз водила кого‑то по этому пути, но ничего не менялось.
В комнате, в красном углу, на вышитом полотенце, висели иконы. Старые, в потускневших серебряных окладах, с тёмными, строгими ликами святых. Они смотрели на вошедших так, будто знали всё, что произошло и произойдёт, но не могли сказать ни слова. По стенам под ними, от икон до пола, тянулись тёмные подтёки. Как будто кто‑то провёл влажной, грязной тряпкой по обоям, но тряпка была не просто грязной, а маслянистой, и следы от неё не высыхали, а оставались на стенах, как память о чём‑то страшном.
Варвара подошла ближе, присмотрелась. Капли на иконах с глаз. У Богородицы, у Спасителя, у Николая Угодника, из тех мест, где нарисованы зрачки, медленно, по капле, вытекала тёмная, густая жидкость, похожая на дёготь. Она не падала на пол, а стекала по ликам святых, по окладам, на полотенце, а потом на стену, оставляя за собой блестящий след. Казалось, святые плачут не слезами, а самой тьмой, которая проникла в дом и отравила его.
— Давно это? — спросила Варвара, чувствуя, как пуговица в кармане становится холодной. Холод этот пробирал до костей, напоминая, что дело серьёзнее, чем кажется.
— Третью неделю, — Галина Петровна всхлипнула, прижала платок к лицу, и её плечи затряслись от беззвучных рыданий. — Сначала чуть‑чуть, маленькие капельки, я думала — конденсат, сырость, дом старый. А потом потекло сильнее. Я вытираю тряпкой, а на следующий день снова. Батюшка приезжал, кропил, служил молебен. Помогло на два дня. А потом — снова. Я уже не знаю, что делать. Всё перепробовала, всё испробовала, а оно не уходит. Будто само живёт, само решает, когда плакать.
— Где у вас кладбищенские вещи? — спросила Варвара прямо, без предисловий.
— Что? — женщина опешила, перестала плакать и уставилась на Варвару широко открытыми глазами, в которых мелькнуло что‑то вроде испуга.
— Вещи с кладбища, — повторила Варвара, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Принесённые в дом за последнее время. Могли купить на рынке, получить в подарок, найти на дороге, взять у знакомых. Такие вещи тянут смерть.
Галина Петровна побледнела так, что её лицо стало одного цвета с меловой известкой на потолке. Губы задрожали, а пальцы судорожно сжали платок.
— Был… — прошептала она, и голос её дрожал, как струна, которую вот‑вот порвут. — Был платок. Соседка принесла, с той улицы, за лесом. Сказала, бабушка её вышивала, красивая работа, жалко, если пропадёт. Красные розы на белом льне. Я повесила на стену, в прихожей, любовалась. А через неделю иконы заплакали.
— Где платок?
— Сняла. В спальне лежит, в тумбочке. Выбросить рука не поднялась — красивая вещь. Такая красота, а оказывается несёт беду.
— Покажите, — Варвара кивнула, чувствуя, как холод пуговицы в кармане чуть усилился.
Галина Петровна вздохнула, вытерла слёзы и медленно пошла в спальню, а Варвара с Яшкой последовали за ней. Кот тихо фыркнул, поёрзал на плече, но ничего не сказал, только хвост его продолжал нервно подрагивать, выдавая тревогу.
*****
Платок оказался старым, льняным, с вышитыми ярко‑красными розами, почти алыми, на белом, чуть пожелтевшем от времени поле. Работа была красивой, тонкой, видно, что вышивала мастерица, вкладывала душу в каждый стежок: линии лепестков были плавными, а тени едва заметными, но оттого ещё более живыми. Казалось, розы вот‑вот зашевелятся от дуновения ветра, раскроют лепестки навстречу солнцу. Но когда Варвара взяла платок в руки, по её телу пробежал холод, пробирающий до самых костей.
Как будто она прикоснулась не к ткани, а к льду. Варвара невольно сжала пальцы, чувствуя, как пуговица в кармане становится холоднее, она словно предупреждала, сигналила об опасности, которую нельзя игнорировать.
— Откуда у соседки этот платок? — спросила Варвара, не выпуская ткань из рук. Голос прозвучал чуть хрипло, будто кто‑то сдавил горло невидимой рукой.
— Говорит, бабушкин, — Галина Петровна снова всхлипнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Бабушка умерла пять лет назад, остались вещи. Соседка разбирала сундук и нашла. Подумала — мне понравится. Она же не знала… не понимала…
— А вы не спрашивали, где бабушка похоронена? — Варвара старалась говорить спокойно, но внутри всё сжималось от тревоги.
— Нет… — женщина растерянно моргала, не понимая, к чему клонит Варвара. В её взгляде читалась растерянность.
Яшка спрыгнул с плеча Варвары, подошёл к платку, принюхался и чихнул три раза подряд, так, что усы его затряслись, а шерсть на спине встала дыбом. Он отпрыгнул назад, фыркнул и недовольно помотал головой.
— Платок с могилы, — сказал он, и в его голосе не было сомнений. — Лежал на кресте или на холмике. Впитывал в себя дожди, снега, запах земли и того, что под землёй. Кто‑то снял его и отдал вам, не сказав, откуда он. А то, что привязано к могиле, не должно быть в доме. Тем более рядом с иконами. Это как ключ, который открывает дверь туда, куда не стоит заглядывать.
Галина Петровна побледнела ещё сильнее, если это вообще было возможно. Она смотрела то на Варвару, то на говорящего кота, который, впрочем, её уже не удивлял, видимо, за эти недели чудес она насмотрелась достаточно. В её глазах читался страх, но и надежда: будто она наконец поняла, что не сошла с ума, что её проблемы имеют объяснение, пусть и пугающее.
— Что делать? — прошептала она, голос дрожал, но в нём звучала готовность действовать.
— Вернуть, — ответила Варвара, заворачивая платок в чистую белую тряпку, которую достала из сумки. — На ту могилу, откуда взяли. С молитвой и извинениями. Я помогу. Но вам придётся поехать со мной, это ваш дом и ваша ответственность. Нельзя перекладывать такие вещи на чужие плечи.
*****
Они поехали на кладбище втроём: Варвара за рулём старенькой «Нивы», которую одолжил Денис (его машина была надёжнее велосипеда, да и вообще, как он сам говорил, «эта колымага хоть и старая, зато не подведёт в самый неподходящий момент»), Галина Петровна сидела на заднем сиденье бледная, сжавшаяся в комок, будто пыталась стать как можно меньше, исчезнуть, спрятаться от всего происходящего, и Яшка на переднем сиденье, который ворчал, что ненавидит кладбища, потому что там «пахнет неправильно и собаки бродят злые».
— И вообще, — бурчал он, поглядывая в окно, — тут даже мышей нормальных нет. Одни призраки да воспоминания. Скука смертная.
Варвара лишь улыбнулась краешком губ, но ничего не сказала. Она сосредоточенно вела машину, поглядывая в зеркало заднего вида на Галину Петровну, которая то и дело вздрагивала от каждого скрипа подвески.
Могила бабушки соседки нашлась быстро. Соседка, которую Галина Петровна вызвонила по дороге, поняла что дело запахло керосином и сначала долго оправдывалась и извинялась, а потом объяснила, где искать. Старый холмик, заросший травой, деревянный крест, покосившийся от времени и дождей. На кресте был отчётливый след от ткани, светлый прямоугольник на тёмном, выцветшем дереве. Соседка сняла платок, который висел там годами, возможно, десятилетиями, по её словам, ей стало жалко такую хорошую вещь, ручную работу, оставлять на кладбище. Следы времени были повсюду: мох на камне, трещины на кресте, увядшие цветы у подножия. Всё это выглядело так, будто само место напоминало: здесь граница, здесь заканчивается жизнь и начинается что‑то иное.
— Положите обратно, — велела Варвара, протягивая Галине Петровне свёрток.й— И скажите вслух: «Прости, не знала. Вернула, как взяла. Не держи зла. Упокой, Господи, душу рабы Твоей».
Галина Петровна дрожащими руками развернула платок. Пальцы плохо слушались, но она справилась, аккуратно расправила ткань и положила её на крест. Прижала тяжёлым, гладким камнем, который Варвара нашла тут же, у соседней могилы. Женщина повторила слова тихо, со слезами, но внятно, от души. В её голосе звучала искренность, раскаяние, мольба о прощении.
Варвара зажгла свечу, обошла могилу с полынью три раза, по часовой стрелке, и прочитала короткую молитву:
— Упокой, Господи, душу рабы Твоей (имя рек), прости ей все грехи вольные и невольные, и даруй ей Царствие Небесное. А нас, неразумных, прости, что потревожили. Аминь.
Свеча горела ровно, не коптила, не чадила. Пламя было спокойным, будто подтверждало: всё сделано правильно. Ветер, который до этого гулял между могилами, стих, будто кто‑то нажал на паузу. В воздухе повисла умиротворяющая тишина, как после долгой грозы.
— Всё, — сказала Варвара, задувая свечу и аккуратно убирая огарок в сумку. Она посмотрела на Галину Петровну и мягко улыбнулась. — Теперь едем домой. И больше ничего ни у кого не берите. Даже красивое. Даже если дарят. Даже если жалко выбросить. Мир духов, он тонкий, хрупкий. Вмешиваться в него нужно осторожно, с уважением. Иначе можно накликать беду.
Галина Петровна кивнула, вытирая последние слёзы. В её глазах теперь читалась благодарность. Яшка зевнул, потянулся и пробормотал:
— Поехали уже. Тут и впрямь тоска зелёная.
*****
Вечером они вновь пришли в дом Галины Петровны. Солнце уже садилось, окрашивая небо в багряно‑золотистые тона, и длинные тени ложились на двор, будто кто‑то невидимый растягивал их, стараясь дотянуться до крыльца. В комнате с иконами было сумрачно, но даже в этом приглушённом свете Варвара сразу заметила: капли больше не текут. Подтёки на стенах высохли, стали коричневыми, как старая кровь, но новых, свежих следов не было, словно сама атмосфера дома наконец‑то выдохнула с облегчением.
Варвара глубоко вдохнула, чувствуя, как напряжение, сковывавшее её с самого утра, понемногу отпускает. Она окурила иконы полынью и дым, густой и терпкий, поплыл по комнате, обвивая лики святых, проникая в каждый угол. Варвара прошлась с дымом вокруг красного угла три раза, двигаясь медленно, размеренно, словно исполняя древний танец, которому её никто не учил, он жил где‑то глубоко внутри, передаваясь через поколения.
Затем она сбрызнула стены святой водой, капли упали на подтёки, зашипели едва слышно, будто растворяя в себе остатки чего‑то тёмного, чужеродного. Варвара закрыла глаза и прочитала «Отче наш» единственную молитву, которую помнила с детства, когда отец ещё водил её в церковь, до того как они перестали ходить туда. Слова лились сами собой, успокаивая, возвращая ощущение порядка в мире, который на время вышел из равновесия.
Глаза святых были сухими, чистыми, будто они наконец‑то смогли вздохнуть свободно, освободившись от бремени, которое несли на себе. В их взглядах читалась благодарность, почти незаметная, но ощутимая, как дуновение ветерка.
— Всё, — сказала Варвара, вытирая лоб, на нём выступила испарина, хотя в комнате было прохладно. Она почувствовала, как усталость накатывает волнами, но это была хорошая усталость, та, что приходит после честной работы, когд знаешь, что сделал всё правильно. — Можете переклеить обои, больше подтёков не будет.
Галина Петровна заплакала, но уже от облегчения, от того, что кошмар кончился, что можно спать спокойно, не просыпаясь от каждого шороха, не нужно каждое утро проверять, не потекли ли иконы снова, не появилось ли на их ликах новых капель, напоминающих слёзы. Слезы катились по её морщинистым щекам, оставляя блестящие дорожки, а плечи слегка подрагивали от тихих всхлипов.
— Спасибо, — прошептала она, сжимая руки Варвары с неожиданной силой. Её пальцы дрожали, но в глазах светилась такая искренняя благодарность, что у Варвары защемило сердце. — Я теперь знаю. Ничего от других в дом. Никогда. И другим расскажу.
— И другим расскажите, — посоветовал Яшка, запрыгивая на подоконник и устраиваясь поудобнее, чтобы погреть спину на вечернем солнце, пробивающемся сквозь занавески. Он потянулся, выгнул спину дугой и добавил с ноткой ворчливого юмора: — А то потом опять бегать, иконы чистить, свечи жечь. Надоест. Да и мне, между прочим, тоже отдых нужен. Я не машина по изгнанию нечисти, а кот с потребностями: поесть, поспать, иногда поохотиться на воображаемых мышей.
*****
Домой Варвара вернулась поздно, когда уже стемнело и в Сосновке не горело ни одного окна, кроме её собственного. Одинокий огонёк в её доме казался маяком в тёмном море деревни, дарящим надежду и тепло. Варвара шла медленно, наслаждаясь прохладой вечера, вдыхая запах свежескошенной травы и далёкого дыма от чьих‑то печей. Она чувствовала себя уставшей, но довольной. В груди разливалась тихая радость, смешанная с лёгким волнением перед новыми вызовами, которые обязательно принесёт завтрашний день.
Яшка сидел у неё на плече, мурлыкал тихо, почти неслышно, иногда тыкался носом в щёку, проверял, не заснула ли она на ходу. Его тёплое тельце дарило ощущение защищённости, а мурлыканье звучало как тихая колыбельная.
— Ещё одна работа, — сказал он, когда они подошли к своей калитке и Варвара остановилась, чтобы перевести дыхание. Воздух был свежим, наполненным ароматами ночи: влажной земли, цветущих трав, далёкого леса. — А куры? Не забыла про кур?
— Не забыла, — Варвара посмотрела в сторону курятника, который чернел в углу участка, низкий, бревенчатый, с дырявой крышей. Там было тихо:ни шёпота, ни смеха, ни странных, человеческих голосов, которые так пугали её раньше. Тишина казалась почти осязаемой, как мягкий плед, наброшенный на мир.
— Завтра, — сказала она, открывая калитку и заходя во двор. — Завтра разберусь с курами. Хотя бы попробую понять, что им надо. Может, они просто хотят, чтобы с ними поговорили по‑человечески? Или им не хватает каких‑то особых зёрен? Кто их разберёт, этих птиц…
— Завтра, — согласился кот, спрыгивая с плеча и направляясь к крыльцу с видом великого стратега, обдумывающего план на следующий день. — А сегодня — спать. И пуговицу проверь. Вдруг она там что‑то важное записала, пока мы ходили?
Варвара достала пуговицу из кармана, на её гладкой поверхности, рядом с трещинкой‑молнией, кошачьей царапиной, вмятиной от шага, точкой от первой работы, трещиной от зеркала, следом от иглы и силуэтом девочки, появился новый знак: маленькая, едва заметная капля, похожая на слезу, или на росу, или просто на царапину, которую оставило время. Варвара провела по ней пальцем, чувствуя микрорельеф истории, написанной на этом маленьком предмете.
— Спокойной ночи, — сказала Варвара в темноту, заходя в дом и запирая дверь на засов. Она на мгновение замерла, прислушиваясь к звукам ночи: далёкому уханью совы, шороху листьев, тихому дыханию Яшки, уже устроившегося на диване.
Курятник молчал.
Но Варвара знала, что уже завтра, когда солнце встанет, нужно будет снова браться за работу. Разгадывать загадки, помогать людям, бороться с тем, что прячется в тенях. Но сейчас — время отдыха.
И Яшка на диване мурлыкал, создавая уютную мелодию ночи.
И за окном шумел ветер, шепча что‑то на своём языке, обещая, что завтра будет новый день со своими тайнами, испытаниями и маленькими радостями.
Продолжение следует...
Ссылка для поддержки штанов автора)