РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Дорога до деревни показалась Варьке вечностью.
Она брела босиком по пыльной, раскаленной дороге, не чувствуя ни жжения в стопах, ни боли внизу живота, ни разбитых губ.
В голове было пусто и звонко — как в пустом колодце, куда упал камень и все еще летит, никак не может достичь дна.
Она смотрела вперед, на лошадь, на которой Демьян вез мать.
Авдотья висела на спине лошади мешком — без движения, только голова моталась в такт шагам.
Руки свесились вниз, пальцы касались земли.
Варька хотела подойти, поправить, чтобы матери было легче, но Демьян шел рядом и не подпускал.
— Иди сзади, — бросил он, не оборачиваясь.
— Не мельтеши.
Она шла сзади.
На расстоянии десяти шагов. И думала. Думала о том, что случилось в стоге сена.
О том, как его потное, тяжелое тело давило на нее, как он зажимал рот, как шептал: «Ты моя».
О том, что он не отец. Чужой. Вор, который украл ее мать, а теперь украл и ее.
Мысль об отце — о настоящем отце, о Гордее из Высокого — пришла внезапно и осталась, застряла занозой.
Где он теперь? Жив ли?
Знает ли, что у него есть дочь, которую насилует чужой мужик? Варька никогда не видела Гордея, не знала его лица, но вдруг почувствовала к нему злую, жгучую обиду.
Почему он уехал? Почему не забрал их?
Почему оставил с Демьяном?
Она шла и стирала ноги в кровь. Пыль прилипала к ссадинам, превращалась в грязную корку. Солнце пекло темя, пот заливал глаза, но она не останавливалась. Остановиться значило упасть.
А упасть значило не встать.
Когда показались первые избы Гнилых Кочек, Варька пошла быстрее.
Не потому, что хотела домой — наоборот, домой она не хотела вовсе.
Просто надо было спрятаться. Скрыться от чужих глаз. Потому что сейчас она чувствовала себя голой, хотя юбка, пусть и разорванная, была на ней.
Демьян свернул к дому, не глядя по сторонам.
Ему было все равно, кто увидит. Он чувствовал себя хозяином — положения, жизни, их обеих.
Варька плелась сзади, опустив голову, прикрывая лицо косой, которая растрепалась и висела паклей.
У калитки их встретила соседка, тетка Марфа, которая с утра уже видела, как они уходили.
Сейчас она стояла у своего забора с пустым ведром и смотрела во все глаза.
Увидела Авдотью, без сознания привязанную к лошади, увидела Варьку — растрепанную, в окровавленной юбке, и рот у нее открылся сам собой.
— Господи Иисусе, — прошептала Марфа. — Что ж это... Демьян, что ж ты...
— А ты помалкивай, старая, — оборвал ее Демьян, не слезая с лошади.
— Иди к себе. Не твое дело.
Марфа попятилась, перекрестилась, быстро скрылась за калиткой. Варька услышала, как она засеменила к дому, как хлопнула дверь.
Всё. Никто не придет на помощь. Никто не вмешается. В деревне каждый знал Демьянов нрав, и каждый боялся.
Даже бабы, которые шептались по углам, в глаза говорили одно: «Бог терпел и нам велел».
Демьян снял Авдотью с лошади, взвалил на плечо, понес в избу. Варька вошла следом.
Внутри было темно, душно, пахло вчерашними щами и застоявшимся воздухом.
Демьян бросил Авдотью на лавку, даже не подстелив ничего.
Та охнула, застонала, но не открыла глаза.
— Жива, — констатировал Демьян. — Очухается. — Он повернулся к Варьке.
— А ты давай, приведи себя в порядок. И чтоб к вечеру ужин был. Поняла?
Он не ждал ответа.
Снял картуз, бросил на стол, прошел к печи, лег на лежанку и через минуту уже храпел.
Спал как убитый — после всего, что сделал, он спал спокойно.
Варька осталась одна посреди избы. Стояла и смотрела на мать.
На ее разбитое, неузнаваемое лицо. На синие отеки под глазами. На кровь, запекшуюся на губах и подбородке.
Авдотья дышала — редко, с присвистом. Варька подошла, присела на корточки, взяла ее руку. Рука была горячая, сухая, как печная заслонка.
— Мама, — позвала она тихо. — Мам, очнись.
Авдотья не отвечала.
Варька встала, налила в кружку воды из бочки, поднесла к ее губам. Вода потекла по подбородку, смешиваясь с кровью.
Авдотья дернулась, кашлянула, но глаза открыла — мутные, невидящие.
— Варь... — прошептала она. — Варька... ты...
— Я здесь, мама. Я здесь. Пей.
Она приподняла матери голову, напоила.
Авдотья пила жадно, давясь, захлебываясь
. Потом откинулась на лавку и заплакала — тихо, беззвучно, одними слезами.
Слезы текли по синякам, по ссадинам, и от этого лицо ее становилось еще страшнее.
— Он тебя... — начала Авдотья и не договорила.
— Молчи, мама, — перебила Варька. — Не надо.
— Я знаю, — прошептала Авдотья. — Я по тебе вижу.
Прости меня, Варька. Прости. Не уберегла.
— Ты себя убереги, — ответила Варька, и голос ее был твердым, чужим.
— Сейчас я тебя обмою, перевяжу. А потом... потом что-нибудь придумаем.
Она принесла воды, тряпок, начала осторожно обмывать матери лицо. Авдотья морщилась, но терпела. Варька смывала кровь, грязь, прикладывала холодные тряпицы к опухолям.
Делала это молча, сосредоточенно, будто это было самое важное дело в ее жизни.
Потом она разорвала чистую рубаху на полосы, перевязала матери голову, ребра — там, где Демьян бил ногами.
Авдотья лежала тихо, только иногда стонала.
— Варь, — сказала она, когда Варька закончила. — Тот парень... зуевский... это правда он?
Варька замерла.
— Откуда ты знаешь?
— Я догадывалась, — тихо сказала Авдотья.
— Еще весной. Ты же нашла топор.
Я видела. А теперь он сам тебе сказал?
— Сказал, — кивнула Варька. — Признался. Сказал, что тот парень на меня заглядывался, а он... он никому не дозволяет.
Авдотья закрыла глаза.
По щекам ее снова потекли слезы.
— Душегуб, — прошептала она. — Я с душегубом жила.
И дочку ему подложила.
Прости меня, господи, прости, дуру грешную.
— Не вини себя, мама. Ты не виновата. — Варька взяла ее за руку. — Он сам виноват.
И ответит.
Обязательно ответит.
Она сказала это так, что Авдотья открыла глаза и посмотрела на дочь с испугом.
Варькино лицо было спокойным, даже красивым — несмотря на разбитые губы, на синяки, которые уже начали проступать на скулах.
Но в глазах горело что-то страшное — решимость, которую не переломить.
— Варька, не делай глупостей, — быстро сказала Авдотья. — Не бери грех на душу. Он... он и так сгниет. Бог накажет.
— Бог? — Варька усмехнулась. — Где он был, когда парня убил? Где он был все эти годы, когда он тебя бил? — Она отпустила материну руку, встала. Нет, мама, ему не до нас. Сами мы должны.
— Варька!
— Не бойся. Я ничего не сделаю... пока. — Она посмотрела на лежанку, где храпел Демьян.
— Но если он еще раз... если он хоть пальцем тронет...
Она не договорила. Подошла к сундуку, открыла крышку. Там, на самом дне, под тряпками, лежал топор.
Варька достала его, повертела в руках. Лезвие блеснуло в полумраке — тускло, угрожающе.
Она смотрела на зазубрины, на бурые пятна, которые не смывались. Потом завернула топор обратно в тряпицу и положила на место. Не в сундук — под лавку, рядом с собой.
Авдотья видела это и молчала.
Она понимала: дочь права.
— Варь, — позвала она тихо. — Иди ко мне.
Варька подошла, села рядом. Авдотья обняла ее — насколько могла, потому что каждое движение отзывалось болью в разбитых ребрах.
Они сидели так, прижавшись друг к другу, и молчали.
За стеной храпел Демьян.
За окном шумели березы. Солнце клонилось к закату, и длинные тени ложились на пол, на стены, на икону в красном углу.
— Что делать будем? — спросила Авдотья.
— Ждать, — ответила Варька. — Ждать, когда он уйдет. А потом... потом уйдем мы. Далеко. Чтобы он не нашел.
— А если он не отпустит?
— Тогда я его отпущу, — сказала Варька, и голос ее прозвучал так, что Авдотья похолодела.
Они сидели в сумерках, пока за окном не стемнело окончательно. Варька зажгла лучину, поставила на стол гречку — ту самую, что перебирала вчера.
Сварила кашу, нарезала хлеба, поставила миску на стол. Демьян проснулся, когда уже совсем стемнело, сполз с печи, молча сел есть.
Не глядел ни на Варьку, ни на Авдотью. Ел жадно, чавкал, вытирал рот рукавом.
— Завтра в город поеду, — сказал он, доедая. — К управителю. Надо фураж заказывать.
Варька, ты со мной.
Варька молчала, глядя в тарелку.
— Я сказал — со мной, — повторил Демьян.
— Не слышишь, что ли?
— Услышала, — ответила Варька, не поднимая глаз. — Поеду.
Авдотья вздрогнула, но промолчала.
Демьян доел, отодвинул миску, полез на лежанку.
Через минуту снова храпел.
Варька убрала со стола, помыла посуду, помогла матери перебраться с лавки на полати — там было мягче. Сама легла на полу, на старый тулуп, положив руку под голову.
Рядом, под лавкой, лежал топор.
Она не спала.
Смотрела в темный потолок и слушала, как дышит мать, как храпит Демьян, как за окном шелестит ветер.
И думала об одном: завтра они поедут в город. Вдвоем. На лошади. Дорога будет длинная — через лес, через поле, мимо того самого стога, мимо оврага. И никто не увидит. И никто не услышит.
«Если он попробует что-то сделать в дороге, — думала Варька, — я сброшу его с лошади. Или сама спрыгну. Или... — она ощупала пальцами шершавый черенок топора, — или я его сброшу навсегда».
Она не знала, хватит ли у нее сил. Не знала, сможет ли. Но знала одно: другой дороги нет.
И назад пути тоже нет.
За окном занималась заря — бледная, холодная, как предчувствие. Первые петухи пропели далеко и тоскливо. Варька закрыла глаза и притворилась, что спит. А сама слушала. Ждала. Готовилась.
****
В город выехали рано утром, еще затемно. Демьян запряг лошадь в телегу — старую, скрипучую, с бортами, вытертыми до белого дерева.
Варька сидела на дне, поджав ноги, укрывшись старым армяком. Авдотью оставили дома — та не могла не то что ехать, а даже встать. Демьян бросил ей краюху хлеба и кружку воды: «Пожуй. К вечеру вернемся».
Авдотья смотрела на дочь мутными, заплаканными глазами, и губы ее шевелились в беззвучной молитве. Варька не ответила на этот взгляд — боялась, что не выдержит, бросится к матери, и тогда Демьян разозлится еще больше.
Она молча вышла со двора, забралась в телегу, села спиной к лошади.
Дорога до города заняла часа три. Ехали лесом, потом полем, потом снова лесом.
Демьян всю дорогу молчал, только изредка стегал лошадь.
Варька смотрела по сторонам, но ничего не видела — в голове было пусто и темно, как в колодце.
Она думала о том, что будет, когда они останутся вдвоем на обратном пути. Знала, что будет.
И готовилась.
В городе Демьян отправился к управителю, а Варьку оставил у лошади — сторожить.
Она стояла у телеги, смотрела на прохожих, на каменные дома, на вывески лавок.
Город был чужой, большой, равнодушный. Никто не обращал на нее внимания — растрепанную девку в грязной юбке, с синяками на лице. Она могла бы крикнуть, позвать на помощь, убежать.
Но куда? И зачем? Демьян найдет, догонит, убьет — или сделает еще хуже.
Она стояла и ждала. Как овца, которую ведут на убой.
Демьян вернулся через час, довольный, с бумагой в кармане. Купил в лавке полфунта баранок, два кисета махорки и — Варьке — дешевый платок, синий с белыми цветами.
Протянул молча. Варька взяла, не глядя.
Сунула за пазуху.
— Спасибо, — сказала, не поднимая глаз.
— То-то, — ответил Демьян. — Будешь послушной — еще куплю.
Он отвязал лошадь, велел Варьке садиться. И они поехали обратно.
****
Солнце уже клонилось к закату, когда телега выкатилась из леса в степь. Здесь, на открытом пространстве, ветер дул сильнее, гнул сухую траву, нес пыль и горький запах полыни. Дорога тянулась ровная, как струна, до самого горизонта. Ни души. Ни избы. Ни деревца. Только степь, небо и ветер.
Демьян остановил лошадь.
— Чего стали? — спросила Варька, хотя уже знала ответ.
— Передохнем, — сказал он, слезая с телеги.
— Жарко.
Да и лошадь устала.
Он обошел телегу, остановился рядом с ней.
Глаза его — светлые, масляные — скользнули по ее фигуре, задержались на ногах, видных из-под юбки.
— Слезай, — сказал он.
— Не хочу, — ответила Варька, вжимаясь в дно телеги.
Он не стал ждать.
Схватил ее за руку, дернул вниз. Варька упала на землю, больно ударилась коленями.
Попыталась встать — он навалился сверху, придавил к земле, к жесткой, колючей степи.
— Не надо, — прошептала она. — Пожалуйста, не надо.
Он не слушал.
Задрал юбку, рванул нижнюю рубаху. Варька забилась под ним, пытаясь вырваться, но он был тяжелый, сильный, и каждое ее движение только раззадоривало его.
— Куда ты? — прорычал он, наваливаясь всем телом. — Ты теперь моя, Варька. Жена моя. Поняла? Жена.
Он целовал ее — жестко, грубо, раскрытым ртом.
Пахло от него табаком и луком — тем самым луком, который он ел за ужином.
Варьку тошнило от этого запаха, от его языка, который лез в рот, от его рук, которые тискали ее грудь, сжимали бедра.
— Пусти, — хрипела она, отворачивая лицо. — Пусти, гад!
Она извернулась и ударила его ногой — прямо в пах, изо всех сил.
Демьян взвыл, откатился в сторону, схватившись за низ живота.
Варька вскочила, побежала, но он догнал ее в три шага — даже боль не остановила его.
Схватил за волосы, дернул назад, швырнул на землю.
— Ах ты, сука! — заорал он. — Ударить вздумала? Я тебя, паскуду, научу уважать!
Он бил ее — не по лицу, чтобы не оставлять явных следов, а по телу, по ногам, по рукам.
Бил с расстановкой, со знанием дела.
Потом навалился снова, и на этот раз Варька уже не сопротивлялась — не было сил
. Она лежала, глядя в небо, которое медленно розовело на закате, и чувствовала, как он делает свое дело.
Грубо, жадно, с каким-то звериным остервенением.
Она не кричала. Кричать было бесполезно — ветер уносил любые звуки в степь, и никто не услышал бы.
Только слезы текли по вискам в сухую, пыльную траву, и губы сами шептали что-то бессвязное — не молитву, не проклятие, а просто тихий, бесконечный стон.
Когда он закончил своё дело, поднялся, застегнул штаны, отошел к лошади. Варька лежала неподвижно, глядя в небо. Ее вырвало снова — прямо на траву, желчью и горечью. Она повернулась на бок, свернулась калачиком, прижав колени к груди. Все тело болело — ныло, горело, саднило.
— Вставай, — сказал Демьян, возвращаясь. — Поехали. Смеркается уже.
Она не двигалась
. Тогда он подхватил ее под мышки, как куль, поднял, поставил на ноги. Ноги тряслись, подкашивались.
Он подсадил ее в телегу, сам сел рядом, взял вожжи. Лошадь тронулась.
Всю обратную дорогу Варька сидела тихо, поджав ноги, укрывшись армяком.
Она смотрела в одну точку — на спину лошади, на ее рыжий хвост, который мотался из стороны в сторону. Не плакала. Не стонала. Только дышала — редко, глубоко, как раненый зверь.
Демьян рядом кряхтел, раскуривал трубку, изредка поглядывал на нее. Был доволен — чувствовалось по тому, как он сидел, как покрикивал на лошадь, как сплевывал через губу. Он получил свое. И теперь она — его. Полностью. Без остатка.
Стемнело, когда телега въехала в деревню. Мелькнули последние избы, залаяли собаки, где-то загорелся свет в окнах.
У дома Демьян остановил лошадь, слез, протянул руку Варьке.
— Слезай.
Она не взяла руку — сползла сама, еле передвигая ноги.
Демьян обнял ее за плечи, прижал к себе — крепко, почти нежно.
Варька вздрогнула от его прикосновения, но не отстранилась. Не было сил.
— Варюха, — сказал он, наклоняясь к ее уху.
— Жизнь ты моя.
Сладкая ты моя.
Он повернул ее лицо к себе и поцеловал — грубо, смачно, в губы. Она не отвечала, но и не сопротивлялась.
Стояла, как кукла, с закрытыми глазами.
— Никогда не перечь мне, — сказал он, отстраняясь. — И все хорошо будет. Я тебе обещаю.
Он погладил ее по голове — тяжелой, мозолистой ладонью, как гладят собаку. Варька вздрогнула, но промолчала.
***
В доме было темно и тихо. Авдотья спала на полатях — или притворялась спящей.
Демьян прошел к печи, бросил картуз на лавку, зевнул.
— Спать давай, — сказал он Варьке. — Утро вечера мудренее.
Он полез на лежанку и через минуту захрапел.
Варька постояла посреди избы. Посмотрела на мать — та не шевелилась.
Посмотрела на топор под лавкой. Потом повернулась и вышла в сени, тихо притворив за собой дверь.
На крыльце она натянула старые лапти, накинула на плечи армяк и пошла.
Не к реке — к обрыву. Туда, где река делала крутой поворот и берег обрывался вниз, к черной воде. Место это называлось Горелым Яром.
Летом туда никто не ходил — скользко, опасно. Зимой — и подавно.
Варька шла по краю деревни, мимо спящих изб, мимо колодца, мимо кладбища.
Никто ее не видел. Собаки не лаяли — признали свою.
Обрыв открылся внезапно — черная пропасть в темноте
. Внизу шумела река — глухо, тяжело. Вода в этом месте была глубокая, с омутами. Говорили, на дне — трясина, которая засасывает намертво.
Варька подошла к самому краю, остановилась
. Ветер трепал ее волосы, рвал армяк. Внизу было черно — ни огонька, ни просвета.
Она смотрела в эту черноту и чувствовала, как что-то внутри нее тянется туда, вниз, к воде, к покою.
«Один шаг, — подумала она. — Всего один шаг.
И не будет больше ни боли, ни страха, ни Демьяна. Ничего не будет».
Она закрыла глаза и шагнула — не вперед, а назад.
Села на землю, обхватила колени руками и заплакала.
Сначала тихо, потом все громче, навзрыд — по-бабьи тонко, с причитаниями, как плачут на похоронах.
— Господи, — зашептала она, глядя в черное небо, где не было ни звезд, ни луны.
— Господи, в чем я провинилась?
За что мне это все? Чем я тебя прогневала?
Она упала на колени, опустила голову на руки.
Плечи ее тряслись, по лицу текли слезы, смешиваясь с пылью и кровью.
— Прости меня, Боженька, прости за всё, — выла она, раскачиваясь вперед-назад.
— За все мои грешные слова и мысли. Я не хотела. Я не виновата. Прости, прости, прости...
Она не знала, сколько простояла так — на коленях, у обрыва.
Может, час. Может, два. Ветер стих, река затихла, и в наступившей тишине Варька услышала собственное дыхание — хриплое, прерывистое, но живое.
Она подняла голову.
В небе, сквозь разорванные тучи, выглянула луна — бледная, равнодушная. Осветила реку, обрыв, ее саму — маленькую, сломленную, но все еще дышащую.
«Мать, — подумала Варька. — У нее никого нет, кроме меня.
Если я уйду, он ее убьет.
Или она сама не выдержит. Я нужна ей. Живая.
Даже такая».
Она встала, вытерла лицо подолом, поправила армяк. Ноги дрожали, колени болели от жесткой земли. Она сделала шаг от обрыва, второй, третий.
Пошла обратно — к дому, к Демьяну, к матери.
В избе все так же храпел Демьян. Авдотья, услышав шаги, приподнялась на полатях, посмотрела на дочь красными, опухшими глазами.
— Варька... ты где была?
— На реке, — ответила Варька. — Сидела, думала.
— О чем?
— О жизни, — сказала Варька. — О том, что надо жить дальше.
Она подошла к лавке, достала топор из-под нее, посмотрела на лезвие. Потом положила обратно, легла на тулуп, укрылась армяком. Закрыла глаза.
Авдотья смотрела на нее, не смея спросить о том, что боялась услышать. Только перекрестилась в темноте и прошептала: «Господи, спаси и сохрани».
Варька не спала
. Она лежала с открытыми глазами и ждала утра. И знала одно: завтра будет новый день.
И в этом новом дне она не будет прежней. Потому что прежнюю Варьку убили сегодня — в степи, на пыльной дороге, под крики ветра.
А та, что осталась, — другая. И эта другая еще скажет свое слово.
За окном светало. Первые петухи пропели тоскливо, как по покойнику. А может, и по ней — по той Варьке, которая ушла и не вернется.
. Продолжение следует.
Глава 4