РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Дни потянулись тяжелые, душные, как перед грозой. Август выжимал последнее тепло из земли, но солнце уже не пекло по-летнему — светило ровно, белесо, без радости.
В воздухе пахло сухой травой, пылью и чем-то горьким, тревожным.
В деревне говорили: скоро дожди. Надо торопиться с сеном, иначе урожай пропадет, скотину кормить будет нечем.
Поэтому все, кто мог держать в руках грабли, вышли в поле.
Варька тоже пошла — не потому, что хотела, а потому что Демьян приказал. Сказал коротко: «Будешь с бабами сено убирать.
Я на возах. Чтоб к вечеру стога стояли».
Варька молча надела старую юбку, завязала платок, взяла грабли. Авдотья сидела на лавке, смотрела на нее мутными глазами, но ничего не сказала — только перекрестила вслед.
Поле раскинулось за деревней, за оврагом, на пригорке. Трава там росла густая, высокая — тимофеевка, клевер, мышиный горошек. К полудню ее скосили, и теперь она лежала ровными рядами, подсыхала на солнце. Бабы собирали сено в копны, девки помоложе таскали граблями, сгребали в валки. Варька пришла, когда работа уже кипела.
— Варька! А мы тебя заждались! — крикнула Нюрка из-под большого стога. Она была в одной рубахе, подоткнутой за пояс, рыжая, потная, с красным от солнца лицом. — Давай сюда, вон рядок недособранный.
Варька подошла, взялась за грабли. Движения были привычные, даже успокаивающие — ворошить сено, сгребать в кучи, переворачивать, чтобы просохло.
Работа нехитрая, но тяжелая — спина болит, руки в мозолях. Зато думать не надо.
Руки делают свое, а голова пустая — и это сейчас было самое главное.
Нюрка работала рядом, не умолкая ни на минуту.
— Ты чего такая бледная? — спросила она, косясь на Варьку. — Не выспалась?
Или Демьян опять?
— Нормально я, — ответила Варька, не поднимая глаз.
— Работай давай.
— Скажешь тоже — работай. Я и так работаю. — Нюрка вздохнула, вытерла лицо рукавом. — Слышала, дожди обещают.
Председатель волнуется, говорит, до выходных все сено убрать надо. А то сгниет.
— Уберем, — коротко сказала Варька.
Они работали молча, только грабли шуршали по траве да где-то вдалеке гремела телега.
Варька подняла голову — на дороге, ведущей с поля, показался Демьян на лошади.
Он вез очередной воз сена — высокий, нагруженный до самых оглобель. Сидел на мешке, покрикивал на лошадь, но делал это лениво, беззлобно.
Варька опустила глаза и принялась грести быстрее.
Но она чувствовала его взгляд спиной, затылком, каждой клеткой.
Он смотрел на нее с воза, пока лошадь шла шагом. Смотрел пристально, тяжело, как собственник смотрит на свою вещь
. Варька сжала грабли так, что побелели пальцы, но голову не поднимала.
— Варь, — шепнула Нюрка, тоже заметив взгляд. — Он на тебя так глядит… не по-отцовски.
— Работай, — отрезала Варька.
Демьян проехал мимо, и когда поравнялся с ними, чуть натянул вожжи. Лошадь остановилась. Он повернул голову, посмотрел на Варьку сверху вниз. Улыбнулся — криво, с наглецой.
— Работай, работай, дочка, — сказал он, и в голосе его было что-то масляное, сладкое, отвратительное. — К вечеру чтоб вон тот участок был готов. — Он кивнул в сторону нескошенной полосы.
— Я проверю.
— Проверяй, — ответила Варька, не глядя.
Демьян хмыкнул, тронул лошадь, и телега покатила дальше.
Варька стояла с граблями, глядя ему вслед, и ногти впивались в деревянный черенок. Нюрка смотрела на нее с тревогой, но спросить не решалась.
— Пойдем, — сказала Варька. — Много еще.
Они работали до самого вечера, с коротким перерывом на обед — хлеб с луком и холодная вода из фляги. Другие бабы уже расходились, но Варька осталась — доделать свой ряд.
Нюрка ушла первой, потому что мать звала домой — младшие братья остались без присмотра.
— Ты как? — спросила она на прощание.
— Одна не боишься?
— Чего бояться? — Варька усмехнулась. — Сено не кусается.
Нюрка ушла, оглядываясь.
В поле остались только мужики на возах да несколько баб, которые докашивали последние полосы. Демьян тоже был здесь — возил сено к стогам, что стояли на краю поля. Он уже несколько раз проезжал мимо Варьки, и каждый раз его взгляд становился все дольше, все тяжелее.
К закату Варька кончила свой ряд. Выпрямилась, разогнула спину — все тело ломило, руки гудели.
Она постояла, глядя на заходящее солнце — красное, огромное, оно опускалось за лес, и небо над ним горело багрянцем.
— Кончила? — раздался голос за спиной.
Варька обернулась.
Демьян стоял в двух шагах — он подошел неслышно, как зверь. Лошадь с телегой осталась на дороге.
Он смотрел на нее, и в глазах его плясали красные отсветы заката.
— Кончила, — сказала Варька, отступая на шаг.
— Молодец. — Он шагнул следом. — Дома что?
— Мать одна.
— Ничего, подождет. — Он протянул руку, чтобы коснуться ее щеки, но Варька отшатнулась.
— Не надо, — сказала она. — Люди кругом.
Демьян оглянулся. Поле почти опустело — последние бабы уходили к деревне, мужики сворачивали работу.
Но кое-кто еще был на виду.
— Люди — они слепые, — сказал он, но руку убрал.
— Иди домой. Завтра рано вставай. Работы много.
Он повернулся и пошел к лошади, не оглядываясь.
Варька смотрела ему в спину, и сердце ее колотилось где-то в горле, мешая дышать.
****
Дома Авдотья сидела на лавке у окна — бледная, худая, с синяками, которые уже пожелтели, но не прошли.
Ноги ее опухли, еле ступали, но она все равно вставала, когда нужно было — подать воды, зажечь лучину, переставить горшок.
Лежать не могла — отлежала бока, хотелось двигаться, делать хоть что-то.
Когда Варька вошла, Авдотья взглянула на нее долгим, изучающим взглядом. Варька отвела глаза — сразу, слишком быстро.
— Устала? — спросила мать.
— Угу.
— Садись, поешь. Я щи согрела.
Варька села к столу, взяла ложку. Ела медленно, не чувствуя вкуса. Авдотья стояла у печи, опираясь на косяк, и смотрела на дочь. Что-то было не так.
Что-то изменилось в Варьке за эти дни — в ее глазах, в ее молчании, в том, как она вздрагивала, когда хлопала дверь, как обходила отца по широкой дуге.
— Варь, — тихо сказала Авдотья. — Что у вас с ним?
— Ничего, — не поднимая головы, ответила Варька.
— Все нормально.
— Не ври мне. Я мать.
Я вижу.
Варька отложила ложку. Посмотрела на мать — и в глазах ее была такая боль, такая усталость, что Авдотья похолодела.
— Мам, не спрашивай, — сказала Варька.
— Пожалуйста.
Не могу я сейчас.
Авдотья заплакала — тихо, бессильно, закрыв лицо руками. Она не знала, что именно случилось, но знала — случилось что-то страшное. Чувствовала это сердцем, каждой избитой, больной клеткой.
И от этого бессилия ей становилось еще хуже.
— Прости меня, — прошептала она. — Прости, Варька.
Не уберегла.
— Хватит, — твердо сказала Варька. — Хватит себя винить.
Не ты его таким сделала.
Он сам.
Она встала, подошла к матери, обняла ее — осторожно, чтобы не причинить боль. Авдотья прижалась к ней, всхлипывая, и они стояли так посреди избы, две женщины — одна старая, сломленная, другая молодая, но тоже уже надломленная.
— Мы что-нибудь придумаем, — сказала Варька ей в макушку. — Обязательно придумаем.
Но сама она уже ничего не придумывала. Она просто ждала. Ждала, когда Демьян переступит черту.
Или когда у нее самой лопнет терпение.
За окном стемнело. Демьян вернулся, когда они уже легли — Варька на своем тулупе, Авдотья на полатях.
Он вошел, тяжело дыша, бросил картуз, полез на печь.
Ни слова не сказал. Только в темноте, когда уже захрапел, Варька услышала, как мать шепчет молитву — тихо, отчаянно, в подушку.
Варька закрыла глаза.
Ей снилось поле, сено, грабли и отец — не Демьян, а другой, настоящий, которого она никогда не видела.
Он шел к ней по скошенной траве, протягивал руки, но когда приблизился, оказалось, что это опять Демьян — потный, страшный, с белыми глазами.
Она проснулась от собственного крика, но крик застрял в горле, никто не услышал. Только мышь за печкой заскреблась испуганно.
Варька села, обхватила колени руками и просидела так до утра, глядя в черное окно, где занимался новый день — последний день перед дождями.
****
Воскресенье выдалось серое, но сухое — последний день перед обещанными дождями.
С утра Демьян велел топить баню. Сам нарубил дров, натаскал воды, сложил каменку.
Варька помогала молча — подносила веники, ставила шайки, застилала пол свежей соломой.
Авдотья сидела на лавке в предбаннике, наблюдала за ними и крестилась.
Она почти не вставала уже третью неделю — ноги опухли, подгибались, даже до колодца дойти не могла.
— Мам, иди первая, — сказала Варька, когда баня надышала жаром.
— Я потом.
— Как-нибудь схожу, — ответила Авдотья, поднимаясь.
— Ты мне там, дочка, поможешь? Сама-то я не согнусь.
Варька помогла матери раздеться, завела в баню, посадила на нижний полок.
Авдотья мылась медленно, со стонами — каждое движение отзывалось болью в ребрах.
Варька подала ей ковш, веник, помогла потереть спину. Авдотья мылась и плакала — тихо, чтобы никто не слышал. Не от воды, не от жара — от бессилия.
— Животик у тебя что-то, — заметила Авдотья, глядя на дочь.
— Округлел вроде.
— С работы, мам, — ответила Варька, отворачиваясь. — На хлебах поправилась.
Авдотья не поверила, но спрашивать не стала.
Только вздохнула тяжело и принялась доживать остатки мытья.
Через час она вышла из бани, красная, распаренная, но все равно согнутая.
Накинула на плечи старый тулуп, прилегла на лавку в предбаннике.
— Варь, ты иди теперь, — сказала она. — А я тут полежу, отойду.
Дорога тяжелая.
Варька подождала, пока мать закроет глаза, и пошла в баню. Скинула одежду прямо на пороге, шагнула в жар.
Пар стоял густой, белый — Демьян поддал с утра.
Дышать было трудно, но Варька любила эту трудность — когда в груди жжет и голова кружится, думать ни о чем не хочется.
Она налила в шайку теплой воды, взяла мочало, принялась мыться. Мылась быстро, со злостью — терла кожу, смывая пот, пыль, сено, всё, что налипло за неделю. Особенно тщательно терла низ живота — будто надеялась смыть то, что там росло. Но живот был твердый, округлый, и никакое мочало не могло его убрать.
Она не знала точно, сколько времени прошло с того дня в степи. Три месяца? Больше?
Она не считала.
Подумала, что от побоев сбилось. Но потом грудь налилась, начало мутить по утрам, и даже дура поняла бы.
Варька поняла.
И ничего не сказала матери. И себе не признавалась.
Жила как во сне — делала работу, терпела Демьяна, ходила в поле, убирала сено.
И каждый день чувствовала, как внутри нее растет что-то чужое, страшное, ненавистное.
От него.
Она намылила голову, ополоснулась, уже взялась за рушник, когда за дверью послышались тяжелые шаги.
Дверь дернулась — щеколда звякнула.
— Варька, открывай, — голос Демьяна был хриплым, нетерпеливым.
Варька замерла. Сердце ухнуло вниз, потом забилось где-то в горле.
— Я моюсь, — крикнула она. — Выйди.
— Вместе помоемся, — ответил он и сильнее дернул дверь. Щеколда затрещала.
Варька огляделась.
Глаза упали на котел с кипятком, который стоял на каменке — большой, чугунный, с остатками горячей воды.
Она не думала. Схватила тряпку, обмотала ручку, подняла ковш и плеснула кипятком прямо в дверь — в щель между косяком и досками.
Демьян взвыл.
Горячая вода обожгла ему руку и плечо — не сильно, но неожиданно. Он отскочил, заматюгался грязно, на всю улицу.
— Ты, сука! — заорал он, тряся обожженной рукой. — Ты меня кипятком? Да я тебя!
— Уйди! — крикнула Варька, и голос ее не дрожал.
— Уйди, не лезь сюда !
Снаружи послышалась возня, ругань, потом шаги удалились.
Демьян ушел, хлопнув дверью предбанника так, что стекла задребезжали.
Варька стояла с пустым ковшом в руках, тяжело дыша. Руки тряслись, но на душе было странно спокойно. Впервые за долгое время она не подчинилась.
Она дождалась, пока утихнет, ополоснулась холодной водой, оделась и вышла.
Демьяна нигде не было видно. Авдотья сидела на лавке, бледная, испуганная.
— Что там? — спросила она. — Кричал кто-то?
— Ничего, — ответила Варька. — Пойдем в избу.
Она помогла матери подняться, и они пошли к дому.
Демьян сидел на крыльце, злой, с перевязанной тряпицей рукой
. Когда Варька поравнялась с ним, он поднял голову, посмотрел на нее тяжелым, бешеным взглядом.
— Поговорим еще, — сказал тихо. — Не здесь.
Варька прошла мимо, не ответив.
****
В избе она уложила мать на полати, дала ей отвар из трав, накрыла тулупом.
Авдотья быстро уснула — сказалось мытье, усталость, слабость.
Варька присела у окна, взяла в руки шитье, но не шила — смотрела в стекло, за которым серело небо.
Она знала: Демьян не простит. Он ушел, но вернется. И не с пустыми руками.
Так и случилось.
Когда совсем стемнело и в избе погасили огонь, Варька уже лежала на своем тулупе, притворяясь спящей.
Авдотья на полатях дышала ровно. Демьян сидел на лавке, курил в темноте — красный огонек трубки вспыхивал, освещал его лицо: злое, решительное.
— Вставай, — сказал он негромко.
Варька не шевелилась.
— Я сказал, вставай, — он подошел, дернул ее за плечо.
— В сени выйди.
Поговорить надо.
— Не о чем нам говорить, — ответила Варька, не открывая глаз.
— Выйди, кому говорят. Не буди мать.
Она поняла: если не выйдет сама, он вытащит силой, и тогда будет хуже. Авдотья проснется, увидит, начнет вступаться — и получит снова. Варька не хотела этого.
Она встала, накинула на плечи армяк и вышла в сени.
Демьян вышел следом, задвинул засов.
В сенях было темно, холодно, пахло кислой капустой и сыростью. Единственное окно выходило на север, и лунного света почти не было.
Варька стояла у стены, чувствуя, как сердце колотится о ребра.
— Зачем звал? — спросила она.
— Зачем, зачем, — передразнил Демьян, приближаясь.
— Думаешь, я забыл, как ты меня кипятком окатила? Думаешь, сойдет тебе с рук?
— Я мылась.
Ты вломился без спросу. Сам виноват.
— Ах, я виноват? — он шагнул к ней, схватил за ворот рубахи.
— Да я тебя, паскудницу, сейчас научу, кто в доме хозяин!
Он рванул рубаху — ткань треснула, разошлась от ворота до пояса. Варька вскрикнула, попыталась прикрыться, но Демьян отдернул ее руки и замер.
В лунном свете, который все же пробивался сквозь мутное окно, был виден ее живот.
Круглый, твердый, заметно выступающий под тонкой нижней рубахой. Месяца четыре — не меньше.
Демьян смотрел и молчал.
Рука его, державшая ворот, разжалась сама собой.
Он отступил на шаг, потом на другой. Глаза его расширились — Варька никогда не видела его таким. Растерянным.
Даже испуганным.
— Ты... — начал он и запнулся. — Ты что, брюхатая?
Варька молчала, глядя в сторону.
— Я спрашиваю: брюхатая? — голос его сел, стал каким-то чужим.
— А ты не знал? — ответила она тихо. — Ты ж старался.
Демьян потер лицо ладонями. Прошелся по сеням туда-обратно, заскрипел половицами.
Потом остановился, посмотрел на нее — уже не зло, а как-то по-новому. С любопытством, даже с какой-то неуклюжей нежностью.
— Ребенок, — сказал он, будто пробуя слово на вкус.
— У нас ребенок будет?
Он подошел к ней, и Варька не отступила — замерла, чувствуя, как он берет ее за плечи.
Она ждала удара, но удара не было. Демьян обнял ее — осторожно, почти ласково — и прижал к себе.
Варька ощутила его горячее дыхание на шее, потом губы — они целовали ее шею, влажно, жадно, но уже не грубо, а как-то по-собственнически.
— Вот почему ты такая стала, — пробормотал он, не отрываясь от ее шеи.
— Понятно теперь.
Нервная, злая, кипятком швыряешься.
Бабье дело.
Варька стояла, не двигаясь. Смотрела в темный угол, где висела старая сбруя, и считала до десяти.
— Ну да Бог, — сказал Демьян, отстраняясь, и заглянул ей в глаза. — Сына нам, Варька. Сына, поняла? Моя красавица.
Он провел жесткой, мозолистой ладонью по ее груди — нежно, почти трепетно, как гладят что-то дорогое, долгожданное. Варька вздрогнула, но не отстранилась.
— Родишь мне парня, — продолжал он, все так же гладя ее. — Я тебя за это... я тебя в шелках буду водить. Никогда больше пальцем не трону. Обещаю.
Варька не верила. Она знала, что обещания Демьяна ничего не стоят. Но кивать было легче, чем спорить.
— Ладно, — сказала она тихо. — Пусти теперь. Спать хочу.
— Иди, — он отпустил ее, но в голосе уже не было прежней злости. — Иди, ложись.
Беречь себя надо.
Она застегнула разорванную рубаху, как могла, и вернулась в избу. Авдотья спала — или притворялась. Варька легла на тулуп, укрылась армяком.
Слышала, как Демьян прошел на печь, как повозился там, устраиваясь. Он долго не засыпал — ворочался, вздыхал, что-то бормотал.
Варька лежала с открытыми глазами, положив руку на живот. «Сына, — подумала она. — Ему сына надо. А если девка? Если опять не угожу?»
Она знала ответ. Но сейчас, в эту минуту, Демьян был спокоен, и это давало передышку. Небольшую. Временную. Но передышку.
За окном собирались тучи. Первые капли дождя ударили по стеклу — редко, тяжело. Где-то громыхнуло, но далеко. Варька закрыла глаза и попыталась уснуть.
Перед сном она подумала о матери. О том, как та будет смотреть на ее растущий живот, и сердце ее разорвется от жалости.
О том, что сказать правду — значит убить мать. О том, что молчать — значит жить во лжи.
«Завтра, — подумала она. — Завтра что-нибудь придумаю».
Но завтра не приносило ничего, кроме нового дня, новой работы, новых взглядов Демьяна и новой лжи. А дождь все шел и шел — ровный, серый, бесконечный, как ее жизнь.
. Продолжение следует.
Глава 5