Потом в ее жизни появился Сережа. Появился, как выяснилось, ненадолго. Через восемь месяцев, устав от скандалов и бесконечных тягостных выяснений отношений, они наконец-то к взаимному облегчению расстались. Еще через две недели выяснилось, что Аля беременна. После десятка бессонных ночей и невыплаканных в подушку слез она решила, что будет рожать.
Аля была уже на шестом месяце, когда однажды вечером, ложась спать, почувствовала жгучую боль внизу живота. «Скорая» приехала быстро, но врачи не смогли сохранить жизнь ее ребенку. Лежа той же ночью в больничной палате, Аля никак не могла поверить, что снова осталась одна на свете. В тот момент ей не хотелось ни плакать, ни горевать. Лекарства не давали сосредоточиться, по-настоящему осознать, что случилось. Это пришло позже.
Выписавшись из больницы, Аля вернулась домой, переступила порог квартиры и поняла, что не может войти и продолжить жить, как раньше: ставить чайник по утрам, собираться на работу, укладывать волосы перед зеркалом, пылесосить по субботам, варить суп, смотреть телевизор. В ее душе образовалась огромная дыра — точнее, рваная рана, а еще точнее — пустота, которую невозможно было заполнить привычными делами. Тем более что дела-то эти вдруг перестали иметь всякое значение. Она зачем-то взяла с тумбочки зонт, сделала шаг назад, заперла дверь и поехала к бабушке.
Последний раз они разговаривали по телефону две недели назад, Аля поздравила бабушку с Днем Победы. О том, что потеряла ребенка, она не сказала, но теперь, от сознания того, что сможет наконец-то выплакаться на бабушкином плече, ей стало немного легче. Покачиваясь в электричке, Аля смотрела в исхлестанные дождями мутное окно и думала, как перевернула ее жизнь вот точно такая же поездка три года назад.
***
В тот вечер, возвращаясь из Екатеринбурга, Аля встретила в электричке бабушкину знакомую, бывшую соседку и подругу — тетю Машу. Они давно не общались, и, думала Аля, ей понятна причина. Ей тоже вряд ли хотелось бы иметь друзей, которые запросто могут выболтать доверенные им секреты тем, от кого эти секреты положено оберегать. От тети Маши Аля узнала, что бабушка, оказывается, вовсе не была ее родной бабушкой. Отец, который, как выяснилось, не был ее отцом, познакомился с мамой, когда Але было полтора года. И бабушка была категорически против их брака, всячески старалась отговорить отца жениться. До последнего дня у свекрови с невесткой были очень сложные отношения.
Как ни старалась, Аля не могла припомнить, чтобы мама ругалась со своей свекровью. Но, с другой стороны, зная бабушку, можно было предположить, что она вряд ли станет эмоционально выяснять отношения, к тому же при ребенке.
Оказавшись дома, Аля с порога вывалила все это. Наверное, втайне надеялась, что бабушка отмахнется, рассердится на эту глупую Машу, которая забивает ей голову враньем и распускает сплетни, а после посоветует поменьше слушать болтливых, глупых людей. Но по ее побелевшему, помертвевшему лицу Аля поняла: сказанное — правда. Правда, что она была для бабушки, в сущности, чужим человеком. Правда, что та не хотела впускать их с матерью в свою жизнь. Правда, что она с трудом терпела Алину бедную маму и, быть может, подумалось Але в ту лихую минуту, даже радовалась, когда наконец избавилась от нее.
Это была невероятная, дикая правда. Это первая в ее взрослой жизни трагедия ударила Але в голову, как крепкий алкоголь. Она ничего больше не хотела знать. Она не желала слушать объяснений. Бабушка пыталась донести до нее то, что сама Аля поняла лишь спустя годы: то, что сама правда — лишь сухой набор фактов, которые сами по себе не имеют никакого значения. Да, бабушка была против брака ее родителей, но вовсе не потому, что у мамы был ребенок. Нет, конечно. А потому лишь, что интуиция подсказывала: ее Костя не будет счастлив с разбитной, шумной и недалекой Наташей. Да, она не любила Алину мать — и сильнее всего за то, что оказалась целиком и полностью права в отношении нее. Ее сын чувствовал себя обманутым, видя, как легко молодая жена переложила на плечи мужа и свекрови все заботы о своей маленькой дочке, отдалившись от семьи и окунувшись в бесконечные вечеринки с коллегами, в походы по магазинам и посиделки с подружками.
Да, с биологической точки зрения Аля с бабушкой были чужими друг другу, но сама бабушка давным-давно забыла об этом, раз и навсегда взяв на себя заботу о ней, полюбив ее всей силой своей щедрой души. Разве сама Аля этого не чувствовала? Бабушка с тоской и надеждой постоянно задавала и задавала ей этот вопрос в ту горькую весну, но так и не получила ответа.
***
Что ж, Аля хотела ответить сегодня, сразу же, как только увидит бабушку, и попросить прощения за свой эгоизм, за свою черную неблагодарность, за непроходимую глупость и предательство. Странно, но она ни на секунду не усомнилась, что бабушка ее простит. Вообще об этом не задумывалась, когда вприпрыжку бежала к дому.
Заворачивая за угол, Аля вспомнила, что оставила в электричке зонтик. Теперь он будет сиротливо лежать на лавке, пока кто-нибудь не обнаружит и не заберет себе, радуясь неожиданной удаче. Найти что-то часто приятнее, чем купить. Это словно бы подарок свыше. Порой вещи уходят от нас, ищут других хозяев, которым они, быть может, нужнее, или тихо заканчивают свои дни, спрятавшись от мира, как кошки перед смертью.
А Аля неслась по улице, радостно узнавая то, что было знакомо с детства, то, что так грубо и глупо отбросила. Мир, заслоненный от нее обидой, с каждым шагом оживал вокруг. Уютный двор, взятый пятиэтажками в кольцо; лавочки со степенными старушками возле каждого подъезда; стройный хоровод маленьких елочек в пышных зеленых юбках — они, жильцы соседних домов, высаживали их девять лет назад. Детская площадка с качелями, песочницей, грибком и торчащей посередине горкой. Раньше горка казалась страшно высокой — дух захватывало, когда мчалась с нее с визгом и хохотом. А теперь вдруг как-то она присела, пригорюнилась, съежилась, смущаясь своих некрашеных боков.
Вот и бабушкин балкон, а по обе стороны — окошки кухни и спальни. С балкона гроздьями свисают цветочные ящики. Правда, самих цветов пока еще нет — слишком рано. Аля некоторое время стояла, смотрела и ждала: а вдруг бабушка поймет, что внучка близко, выйдет на балкон или выглянет в окошко? Раньше такое то и дело случалось, и Але было интересно, как же это у нее получается. Однако на этот раз чудо не произошло. Быть может, бабушка отвыкла ее чувствовать или слишком часто глядела на дорогу, а Али все не было.
Аля поднялась на невысокий второй этаж и снова, уже второй раз за день, открыла дверь своим ключом. И, едва войдя, почувствовала: никто не поспешит навстречу. Перед ней тихо дремала пустая квартира, не согретая теплом человеческого дыхания.
— Бабушка? — несмело позвала Аля, быстро сбросила туфли, на цыпочках прошла вперед и заглянула в комнату.
Она увидела бабушку сразу же, но в первый момент ничего не поняла. Она лежала на спине. На ней был темно-синий домашний халат в мелкий цветочек и белые шерстяные носки, которые она обычно носила вместо домашних тапочек. Рядом с левой рукой валялись очки. Одна дужка умоляюще торчала кверху, как мачта крошечного тонущего корабля. Чуть подальше, как опрокинутый на спину жук, застыл хрупкий журнальный столик.
Ужас кислотой плеснулся Але в мозг. Она закричала, срывая связки, и ринулась к бабушке. Повалилась на колени, принялась бестолково шарить по бабушкиному лицу трясущимися руками, бормотать что-то, не понимая смысла собственных слов. Те несколько минут, когда к ней приходило понимание случившегося, были самыми страшными в ее жизни. Ведь никто не стал бы говорить родному человеку непоправимых слов, если бы знал, что это, в сущности, последние слова, которые ему суждено от тебя услышать. И что с этими твоими словами он уйдет навсегда, а тебе останется только вина, неутолимая боль и жалкая, бессильная надежда на прощение в лучшем мире.
***
Наверное, Аля не заслуживала того, что случилось потом. Скорее всего, нет. Но, видно, на каком-то небесном судилище решено было сжалиться над ней, хотя сама она себя не жалела. А может, как раз именно поэтому.
И вот из глубокого колодца, куда Аля погружалась все глубже и глубже, она внезапно услышала слабый стон. И секунду спустя бабушкины ресницы едва заметно затрепетали.
***
Спустя несколько часов Аля вновь в больнице, откуда выписалась этим утром. Находиться в реанимации родственникам больных не положено, но для нее сделали исключение. Врачи поняли: если ей не разрешат сидеть возле бабушки, она все равно не уйдет, а просто уляжется на пол под самой дверью. Поэтому Аля здесь сидит и ждет момента, когда бабушка проснется, откроет глаза и увидит ее.
Медсестра сказала, что ее бдение не имеет никакого смысла. Сейчас бабушка не понимает, рядом она или за тридевять земель. Но Аля уверена, что медсестра ошибается. Кризис, к счастью, миновал. Возможно, через пару дней бабушку даже переведут в палату: сердечный приступ был не слишком сильным. Строгий молодой доктор сказал, что больную успели вовремя обнаружить. Появись Аля хоть на полчаса позже… И она думает, что это та самая мысль, которую со страхом будет всю оставшуюся жизнь гнать от себя прочь, но которая все равно будет врываться в ее беззащитное сознание в самых жутких ночных кошмарах.
Вглядываясь в любимое лицо, Аля видит дорожки новых морщин. Их проложили слезы и одиночество. Ее сердце ноет от грусти, радости, раскаяния, боли и счастья. Ей нужно многое сказать бабушке, а еще больше сделать для нее. Аля обязательно научится печь пироги — пироги со вкусом детства, чтобы потом угощать ими своих внуков. Станет выращивать ее любимые цветы на подоконниках и на балконе. И всегда, всегда будет рядом.
Аля не знает, как сложится ее судьба, но зато она точно знает, чего в ней больше никогда не будет. А это, наверное, куда важнее.
Автор: Белла Ас
---
Оля вьёт гнездо
Оля боялась маму. Ей казалось, что родители больше любят старшую сестренку Настю, фото которой стояло на телевизоре. С карточки смотрела черноглазая девочка в платье с кружевным воротничком. Около портрета лежали дефицитные шоколадные конфеты, пупсики, и еще куча самых лучших на свете мелочей. Брать их строго воспрещалось. Однажды Оля свистнула пару конфет и поиграла с удивительными, мягкими пупсиками. Она никогда не ела таких замечательных конфет и никогда не играла с такими пупсами. Для Оли тоже покупали конфеты, но те были с белой начинкой, хоть и шоколадные сверху, а Олины пупсы – пластмассовые и некрасивые.
Если бы Оля спрятала фантики куда подальше – ничего бы не случилось. Настя, девочка с фотографии, не наябедничала. Но фантики мама сразу заметила.
- Ты воруешь у Насти конфеты? Как тебе не стыдно, гадина ты такая! – кричала и кричала мама.
Она хлестала Олю по щекам, лупила ремнем, и глаза ее под линзами очков казались ужасно большими. В этих глазах не было ни злости, ни ярости, однако руки мамы и слова ее были злыми, каменными, тяжелыми.
Потом Олю не выпускали из комнату неделю. Пожаловаться некому – ни бабушки, ни дедушки у Оли не было. Даже папа не хотел ее защитить. Папа вел себя так, будто Оля стеклянная – просто не замечал. За всю жизнь он с ней перебросился, наверное, только парой фраз. Оля искренне считала, что это нормально: все папы заняты важными делами. Детей воспитывают мамы. И не обижалась. Пока не пошла в первый класс, где увидела, как много девочек из ее класса пришли на день знаний не только с мамами и бабушками, но и с папами.
Папы держали девочек и мальчиков за руку, и нежно с ними беседовали. Оле это показалось странным и даже ненормальным – разве так бывает? Может быть, Олю просто не любят? Ведь Олин папа не был глухонемым – он нежно разговаривал с черноглазой Настей с портрета, дарил ей сладости и фрукты, и не позволял приближаться к телевизору даже на метр.
Девочка Настя не сразу стала жить в портрете, три года назад она была вполне живой девочкой, и тоже пошла в первый класс. Однажды, по дороге из школы, она переходила дорогу, не посмотрела по сторонам и была сбита грузовиком. Потому и переселилась в этот проклятый портрет. Оля ее не помнит. Наверное, маленькая была.
Она вообще плохо помнила то время. Иногда ей снились странные, пугающие сны. Будто Олю обнимает и целует мама, но НЕ ЭТА. Другая. Но почему-то Оля была уверена, что ЭТА – ее настоящая мама. С ней спокойно. Хотя Оля не видела лица настоящей матери, но знала – она красивая, красивее всех.
Снилось, как они стояли на крыше. Небо возвышалось над ними фиолетовым куполом с багровыми ободками вечерней зари. Мамины волосы развевал легкий ветер. Она ничего не говорила, крепко сжимая Олину ладошку в своей руке. Мир вокруг был сказочно прекрасен, и видно было, как где-то вдалеке, за городом, зеркальной ленточкой поблескивала река, а солнце, красное и раскаленное, как спиральки домашнего электрического обогревателя, погружалось за край огромной земли…
Странные сны, странные. После них Оля горько плакала. Но спросить у мамы, что это такое, Оля не могла решиться.
То, что она – чужая девочка, Оля узнала совершенно случайно. . .
. . . дочитать >>