первая часть
И снова на Викину жизнь опустилась тьма. «Наверное, я и правда проклята», – спокойно думала она, глядя на своё отражение. – «Мне просто не дано быть счастливой. Так бывает. Это не страшно. Наверное…»
Она жила в старой родительской квартире и работала в больнице.
– Виктория, почему вы всегда такая грустная? – возле сестринского поста, опираясь на костыли, остановился светловолосый молодой мужчина из их отделения, лежавший со сложным переломом.
Вика подняла на него глаза, уже готовая произнести привычную вежливую фразу, которой обычно мягко, но эффективно отшивала изнывающих от скуки пациентов, пытавшихся приударить за сестричкой. И осеклась. Он был слишком похож на Павла. То же смешливое выражение лица, волосы, быстро отрастающие и вечно падающие на глаза. Ей на миг стало мучительно больно. Она прикрыла глаза и сказала:
– Я могу вам чем‑то помочь?
– Да, – совершенно искренне ответил мужчина. – Мне нужен совет. Вы же местная, а я приезжий. Меня завтра выгоняют… то есть, простите, выписывают, вы, наверное, знаете. А мне совершенно, ну просто абсолютно некуда идти. Вот что делать, а?
В глазах стояли тревога и страх, и эти глаза были похожи на те, которые она так любила. «Если можешь помочь человеку – просто помоги», – вспомнила Вика.
– Я могу приютить вас, – неожиданно легко сказала она. – У меня маленькая квартира, но как‑нибудь поместимся.
Андрей – так звали мужчину – приехал к ней на следующий день. Он был вежлив, предупредителен и очень благодарен за помощь. Сначала они и вправду жили как соседи в разных комнатах, но природа взяла своё: через пару месяцев всё пространство маленькой квартиры, а главное – постель – стало общим.
Вика всё время прислушивалась к себе, пытаясь разобраться, как она на самом деле относится к Андрею, и с горечью признавалась себе: он остаётся чужим человеком, которого она терпит скорее из страха перед пустотой, чем по любви. Так прошёл почти год.
В тот день Вика должна была дежурить ночью, но внезапно почувствовала слабость; щеки разгорелись лихорадкой. Заведующий отделением долго всматривался в неё и, наконец, поманил пальцем:
– Иди‑ка домой, милочка. У нас, в конце концов, не война, слава богу. С температурой – идите и лечитесь.
Он был категоричен, и через полчаса Вика, чувствуя себя всё хуже, уже шла домой. Открыв дверь своим ключом, она вдруг уловила в квартире какую‑то возню, но прислушиваться не стала. Перед вешалкой стояли женские туфли на высоких каблуках. Это были не её туфли. Эта деталь стала последней каплей.
«Я так больше не могу», – подумала она, глядя на эти чёртовы лакированные лодочки. – «Я больше не могу жить в темноте, я скоро ослепну окончательно. Попробовала чувствовать – и сразу вляпалась в грязь».
Она выставила из квартиры незадачливого любовника, села в электричку и поехала к бабушке. Зачем? Наверное, это было единственное место на земле, где ей никогда не было плохо.
Сколько длился рассказ Виктории – о радостях и горе, потерях и находках, надеждах и разочарованиях, – сказать было трудно. Ни у Вики, ни у Лоскутихи часов не было, а телефон разрядился. Но, в отличие от девушки, женщина легко определяла время и без приборов: она взглянула на осеннее солнце, медленно клонящееся к горизонту, и поднялась.
– Да, девочка, засиделись мы с вами, – сказала она, расправляя свои немыслимые одежды и улыбаясь. – Долгая у тебя история получилась. У меня в горле пересохло, да и в животе урчит. Думаю, у вас тоже. Вернее, даже не думаю, а слышу. Давайте так: ваш прыжок перенесём на завтра. А сейчас пойдём поедим, на ночлег вас устроим. Здесь недалеко. Да вы же, Господи, уже поняли, где вы? До Сорокина, где ваша бабушка живёт, минут двадцать ходу.
Вика никак не могла привыкнуть к необычной манере женщины. Та говорила о страшных вещах как о само собой разумеющемся. Вот хотя бы то, что Вика собиралась прыгнуть. Ведь это чудовищно, жутко, а Лоскутиха рассуждает об этом так, словно предлагает перенести поход за ягодой. Спокойно, как будто сигающие с обрыва девицы попадаются ей чуть ли не каждый день.
И ещё – она, выслушав Викину исповедь и зная теперь о ней больше, чем кто‑либо на свете, продолжала обращаться к ней на «вы». И почему‑то при разнице лет в пятьдесят это звучало не холодно и не чуждо, а совершенно естественно, уместно.
Казалось, женщина чуть заметно, ненавязчиво «сканирует» Викину голову, успокаивает мечущиеся мысли, снимает напряжение, дарит отдых. А ещё стало ясно: пока она рассказывала свою историю – подробно, без утайки, даже в самых тяжёлых местах, – она ни разу не расплакалась, не сорвалась в истерику. Будто рядом невидимый друг поддерживал её.
Было непонятно, что происходит, но Вика послушно встала и пошла рядом с Лоскутихой. Всю дорогу она мучительно пыталась вспомнить: как же ту зовут на самом деле?
– А моя бабушка? – наконец родился главный вопрос, которого она боялась и жаждала одновременно.
– Екатерина Ивановна‑то? – кивнула женщина. – Жива твоя бабка, вполне здорова, слава богу, хоть и сдала немного в последнее время. В меня вдруг уверовала, – рассмеялась Лоскутиха тихим, мелодичным смехом. – А то ведь всё ругала меня, Бабой‑Ягой называла. А тут травы брать стала – говорит, от боли в суставах помогают. Вот так и живём.
– Неправда. Бабушка вас всегда уважала, – возразила Вика. – Я помню, она как‑то называла вас по‑особенному… Не помню как, но как‑то очень хорошо.
– Ну что, так и не вспомнила, как меня зовут? – неожиданно резко переменила тему Лоскутиха.
«Да что она, мысли мои читает, что ли?» – смутилась Вика и покачала головой, чувствуя, как уши заливает краска.
– Ну‑ну, вспоминайте, – хмыкнула женщина. – Голова занята будет – меньше глупостей в неё полезет.
Через несколько минут они подошли к окраине деревни. Вика хорошо помнила это место и этот дом. За долгие годы здесь почти ничего не изменилось: разве что в заброшенной соседской половине дома окончательно исчезли стёкла, а на крыше проросли две тонкие берёзки. Даже те самые заросли бурьяна, в которых когда‑то прятались она и Лёшка, подглядывая за Лоскутихой, были на месте, только по осени поредели и стали почти прозрачными.
Женщина поднялась на покосившееся крыльцо, оглянулась и жестом пригласила Вику следом.
Оказавшись в доме, Вика в очередной раз поразилась, как легко люди лепят друг на друга ярлыки. Зная репутацию хозяйки, она, сама себе не признаваясь, ожидала увидеть пучки трав по всем углам, банки со снадобьями, закопчённый котёл над огнём и непременно чёрного кота посреди комнаты.
Обругав себя суеверной дурой, Вика оглядела большую комнату, которая и составляла основную часть жилища Лоскутихи. Кот всё‑таки был – именно такой, как на картинках: огромный, с антрацитовой шерстью и ярко‑зелёными глазищами. И сидел он ровно посреди комнаты. Правда, увидев гостей, тут же отступил в сторону.
Во всём остальном дом, пожалуй, разочаровал бы любителей фольклора. Всё было вполне обычным: в углу урчал холодильник, на тумбе стоял небольшой, но современный телевизор, спала местная «яга» на удобном раскладном диване, а на стенах вместо сушёных трав и косточек были прибиты полки с огромным количеством книг. Травы, конечно, присутствовали – их запахом пропитались стены и вещи, да и сама хозяйка – но они сушились и хранились в специальном чулане, а не свисали гирляндами с потолка.
– Ну что, котла с птичьими черепушками не нашла? – усмехнулась женщина, и Вика снова подумала о телепатии.
Они как раз допивали невероятно вкусный, пахнущий мятой и ещё чем‑то душистым травяной чай, когда за окном послышался шум подъехавшей машины. Через несколько секунд в окно постучали, и мужской голос крикнул:
– Марь Фёдоровна! Выйдите на минутку, куда сено скинуть можно?
«Мария Фёдоровна», – вспыхнуло в памяти. – «Точно. Именно так много лет назад её называла бабушка».
– Пошли, посмотрим, чего нам привезли, – женщина удивительно легко поднялась и вышла на улицу.
Возле грузовика с торчащим из кузова стогом сена стоял мужчина лет тридцати. Может, моложе, может, старше – грязь на лице, в которой мелкие морщинки у висков казались светлыми прожилками, не давала толком разглядеть. Он нетерпеливо пинал колесо и, увидев Лоскутиху, рванул к ней:
– Марь Фёдоровна!.. – и замер, заметив идущую следом Викторию.
– Чего встал, как соляной столб? – хозяйка насмешливо глянула на мужчину. – Не узнаёшь? – и тут же повернулась к Вике: – А вы? Никого вам этот чумазый джентльмен не напоминает?
Изумлённая Вика, не ожидавшая, что ей придётся кого‑то узнавать, растерянно пожала плечами.
– Эх вы, недотёпы, – уже откровенно веселилась Лоскутиха. – Не признаёте друг друга, да? Да это ж приятель твой, сосед – Лёшка. А ты чего вылупился? Это Вика, внучка Екатерины Ивановны. Ну, теперь узнали? Вспомнили, как у меня в лопухах сидели вдвоём? Я‑то помню.
– Вот это да… – протянул Алексей и, словно опомнившись, принялся яростно тереть лицо рукавом.
– Иди умойся, – распорядилась хозяйка, – а я пока подумаю, куда сено свалить.
Через несколько минут Алексей, умытый, подошёл к Вике. Теперь, когда грязевая маска исчезла, она сразу узнала его. Веснушки, когда‑то густо усыпавшие лицо, чуть поблекли, но задорное, немного шкодливое выражение никуда не делось.
Он смущённо кашлянул, помялся и выдал:
– Вот, значит, как, Вика… – он жалобно взглянул на неё.
– Привет, Лёша, – сказала она и протянула руку.
Он ухватился за неё так, словно тонул, и энергично тряхнул.
– Здорово, что приехала, – выдохнул он. – Красивая ты…
Он осёкся, испугавшись собственной смелости.
– Спасибо, – только и смогла ответить она.
– Ну ладно, Алексей, ты поезжай, – вмешалась Мария Фёдоровна. – Ты ж вроде торопился.
– А что? – не понял он.
– Ничего. Поезжай, говорю, – махнула она рукой, но вдруг, явно что‑то придумав, крикнула: – Стой! Возьми‑ка подружку свою с собой, довези её до бабушкиного дома.
Потом она посмотрела на Вику прямым открытым взглядом:
– Поезжайте к бабушке, Вика. А потом, если захотите, вернётесь ко мне. И мы закончим все наши разговоры и… дела.
Вика сжала её руку и с трудом удержалась, чтобы не поднести её к губам.
– Спасибо, – прошептала она.
В машине стояла тишина, если не считать грохота кузова и воя двигателя. Алексей щурился и крутил руль с такой силой, будто собирался вырвать его с корнем.
– Слушай, а ты чего сено привёз? У Марьи Фёдоровны корова, что ли? – спросила Вика, лишь бы нарушить неловкое молчание.
– Да какая корова, ты что, – оживился Алексей. – Она, Марь Фёдоровна, эти… кормушки делает для животных. Зима скоро, голодно будет в лесу. Звери прямо к её дому выходят – косули, даже лоси. Чуть ли не с рук у неё едят. Сам видел, сколько раз.
– Вик, – резко сменил он тему, – помнишь, как мы в бурьяне сидели, Лоскутиху караулили? Ты тогда кричать не захотела, а я разорался, как дурак. А потом она птичку у нас на глазах оживила… А потом ещё на берёзу у пруда лазили – ты спрыгнула, а я не стал. Честно, струсил.
– Как в траве сидели – помню, про птичку – помню, а вот как ты прыгнуть не смог – нет, такого не припомню, – рассмеялась Вика.
– А я всё помню, – серьёзно сказал Алексей. – Ох, и отчаянная ты была… особенно для девчонки. А ещё помнишь, как тебя первое время «городской рохлей» дразнили?
– Это ты меня так дразнил, – поддела его Вика.
– Дурак был, чё сказать… – поморщился он. – Вообще‑то, это Димка с Серёгой тебя так прозвали. А мне ты, если честно, уже тогда нравилась… Здорово, что ты вернулась.
Машина подпрыгнула на кочке. Алексей прикусил язык, а Вика, ударившись коленом о приборную панель, не была уверена, что услышала его последние слова правильно.
Они подъехали к дому Екатерины Ивановны. Смерть непутёвой дочери, конечно, подкосила старую женщину, но она, как и прежде, справилась – как справлялась со всеми ударами за свою нелёгкую долгую жизнь.
Сейчас она смотрела на Вику светлым любящим взглядом, от которого у девушки зачесались глаза, а к горлу подкатил ком. Вика не видела бабушку больше года – с тех пор, как познакомилась с Андреем. Та постарела ещё, и это было заметно не внешне – в её возрасте в облике уже мало что меняется – а каким‑то внутренним притуханием: движения стали медленнее, глаза и улыбка приглушённее.
– Бабуль, что с тобой? Плохо тебе? – спросила Вика, прижавшись к ней. Спросила сердцем, не словами.
– Ничего страшного, – так же без слов ответила Екатерина Ивановна. – Уже всё хорошо. Вот и ты приехала, наконец‑то. Побудешь со мной – мне полегчает.
– Я теперь буду с тобой долго‑долго, пока сама не выгонишь, – уже вслух сказала Вика. – Не знаешь, вам в районную больницу санитарки не нужны?
Екатерина Ивановна посмотрела на внучку и удивлённо покачала головой.
Виктория осталась в деревне, поселилась у бабушки и устроилась в местную больницу.
– Скажите, Мария Фёдоровна, – как‑то спросила она, – в чём ваш секрет? Вы врач с двумя дипломами, а у вас ничего нет. Вы много лет живёте в глухомани, и при этом вы счастливы. Чёрт возьми, вы не притворяетесь, не изображаете этнографическую жрицу, не играете никакой роли – вы просто по‑настоящему счастливы. Как вам это удаётся?
Мария Фёдоровна немного удивлённо посмотрела на Вику, будто та спросила что‑то совсем уж несусветное, потом поправила свои знаменитые золотые очки и махнула рукой:
– Да ну тебя, Вика! Любишь ты о высоких материях… Счастье! Кто его знает, что это такое? Почему я счастлива, спрашиваешь? Я, скорее, спокойна, девочка моя. И совесть у меня чиста. А счастье… Бог с ним. Есть оно вообще или нет?
– Ну ладно, не счастье – ваше спокойствие. На чём оно держится? В чём секрет? – не отставала Виктория.
– Нет никакого особенного секрета, – рассмеялась женщина. – Жизнь вообще гораздо проще, чем принято думать. Чем дольше живу, тем яснее это понимаю. А если уж очень хочешь ответ… Не знаю. Я просто живу, смотрю вокруг и помогаю, чем могу. Неважно кому: старухе с ревматизмом, голодному лосю, замёрзшему воробью или молодой женщине, которая решила почему‑то прыгнуть… – она внимательно посмотрела на побледневшую Викторию. – Вот и всё. Вот и весь секрет. Обязательно помоги тому, кто в этом нуждается. Хотя бы попытайся. И тогда сам будешь спокоен. Может, и счастлив. Это ведь так просто.
– Знаете, Мария Фёдоровна, – тихо сказала Вика, – несколько лет назад одна женщина сказала мне почти те же слова. Она была совсем другой во всём и в то же время удивительно похожа на вас.
– Ничего странного, девочка, – улыбнулась Лоскутиха. – Людям вообще надо совсем немного слов, чтобы сказать главное. И эти слова – любовь, верность, смелость, помощь.
…Виктория стояла над тем самым обрывом. Она смотрела на величавый простор, где река и небо будто смешивали свои краски. Мысли, что недавно подталкивали её к шагу вниз, теперь казались дикостью, преступлением, истерикой маленькой глупой девчонки.
Жить. Конечно, жить. Ради бабушки. Ради Лоскутихи. Ради далёкой Ирины Станиславовны. Ради других людей. Ради памяти о Павле, о маме и папе. Ради смешного, доброго, честного Лёшки, который, похоже, действительно в неё влюблён. Ради самой себя, чёрт возьми.
Когда‑то она стояла здесь, цепляясь за холодный воздух кончиками пальцев, и считала, сколько шагов до края. Теперь она просто стояла и смотрела. Река мерцала далеко внизу, небесная дымка ложилась на воду прозрачным покрывалом, и ветер, казалось, дышал ей в лицо чем‑то живым и тёплым.
– Ну и что, Виктория, – пробормотала она, сама не заметив, как вместо привычного «Вика» назвала себя полным именем. – Дойдём когда‑нибудь и до счастья. Не сегодня – так завтра.
Телефон в кармане завибрировал. На экране высветилось: «Бабушка». Сразу вслед за этим пришло сообщение от Лёшки: «У нас завтра корма завезут, Марья Фёдоровна сказала, что без тебя звери обидятся. Приедешь?» Вика улыбнулась: как‑то очень просто и одновременно невыносимо нежно оказалось – что её ждут сразу в двух местах.
«Жить, конечно, жить», – сказала она себе уже вслух. – «Жить так, чтобы помогать. Как они. Как Лоскутиха. Как бабушка. Как Павел хотел».
Она сделала шаг вперёд – не в пустоту, а от края. Земля под ногами была упругой и удивительно надёжной, будто за это короткое время успела окрепнуть. Вика развернулась к тропинке, ведущей вниз, к дороге, к деревне, к бабушкиному дому, к Лоскутихе и к тому странному, взъерошенному мужику с веснушками, который, кажется, до сих пор краснеет, вспоминая, как назвал её красивой.
Ей больше не хотелось бежать. Не хотелось прятаться, доказывать, что она «достойна счастья», сдавать экзамены перед прошлым. Впервые за много лет она ясно почувствовала: то, что с ней случилось, – не приговор, а просто дорога. Длинная, местами грязная, местами страшная, но её.
Она остановилась ещё раз, уже у самого поворота, оглянулась на обрыв и вдруг отчётливо вспомнила, как когда‑то, много лет назад, мальчишка в рыжей тоске веснушек так и не решился прыгнуть с высокой берёзы в пруд, а она – решилась. Тогда это казалось глупым детским соревнованием. Теперь – самой первой её победой над страхом.
– Ну что ж, – сказала Вика. – В этот раз тоже прыгать не будем. В этот раз – будем жить.
Она нажала кнопку вызова.
– Бабуль, – сказала она, услышав знакомое, чуть уставшее дыхание в трубке, – поставь чайник. Я скоро буду. И… у нас, кажется, дел надолго.
Где‑то далеко, в старом доме на окраине деревни, огромный чёрный кот поднял голову, прислушался и довольно фыркнул, устраиваясь удобнее на диване. В лесу между тонких берёз шуршало сухое сено в кормушках, и кто‑то осторожно ступал копытами к человеческому дому, где всегда было тепло.
А над обрывом всё так же смешивали свои краски река и небо – только теперь это был не финал, а всего лишь ещё одна точка на карте большой жизни Виктории, в которой она наконец позволила себе сделать самое трудное: остаться.
Рекомендую👇👇👇