Виктория ехала на пригородной электричке. Поезд трясся и раскачивался на железнодорожных стрелках. Вагон, судя по всему, ни разу в жизни не ремонтировавшийся, казалось, вот-вот развалится на очередном стыке. Всё вокруг жалобно дребезжало, а из разбитого окна дуло так, что по проходу свободно летали конфетные обёртки, шелуха от семечек и ещё много мелкого мусора.
Через пару станций Вика начала ощутимо зябнуть, то ли из-за холода в вагоне, то ли из-за недавней температуры. Она поглубже засунула руки в карманы, пытаясь сжаться до минимальных размеров и согреть себя собственным тёплым дыханием.
В этот осенний рабочий день вагон был почти пуст — если не считать нескольких пожилых людей. Вика безошибочно определила в них дачников, стремящихся успеть собрать урожай на своих участках до последнего яблочка. Их выдавали не только бессменные вёдра и корзины, но и громкие обсуждения поздних сортов яблонь. Виктория поудобнее устроилась на лавке и прикрыла глаза.
Ехать, по её прикидкам, оставалось ещё станции четыре, то есть около получаса. Ей нисколько не мешало жужжание пенсионеров, спорящих о сравнительных достоинствах Ренета орлеанского по сравнению с Антоновкой или северным синапом, глухие хлопки тамбурной двери, которая, видимо, не фиксировалась и постоянно то открывалась, то закрывалась.
Всё это были совершенные пустяки и нисколько не мешали ей в дороге. Наоборот, если бы можно было, она вообще не выходила бы из этого вагона и ехала так далеко-далеко, долго-долго. Она ехала потому, что просто не придумала для себя другого занятия.
Оставаться в городе она больше не могла, вот и села в электричку, отправившись по единственному знакомому ей адресу. Она даже не была уверена, что по этому самому адресу её ещё кто-то ждёт. Ей было всё равно, где она, что делает и как будет жить в ближайшие дни и часы. На неё навалилась апатия, равнодушие, полное нежелание что-то делать, решать, даже двигаться.
Ей удалось пригреться и даже задремать.
– Эй, девушка… Девушка! – кто-то настойчиво теребил её за плечо. – Просыпайтесь, слышите, конечная, освобождаем вагон.
«Надо же, всё-таки заснула и проехала свою остановку», – подумала Вика, выходя на маленький старый и совершенно пустой перрон.
Она посмотрела на покосившуюся табличку с названием станции и поняла, что должна была выйти на одну остановку раньше.
– Скажите, пожалуйста, а следующий поезд в обратную сторону когда? – обратилась она к маленькой сгорбленной женщине, показавшейся из-за угла какой‑то станционной постройки.
– Ну даёшь, следующий… – фыркнула та. – Расписание-то посмотри, если не слепая, вон, прямо перед тобой висит.
Тётка не то чтобы хамила из вредности, скорее, ей просто хотелось поговорить, потому что она тут же принялась отвечать на вопрос Виктории:
– Следующий теперь только вечером, в пять. А тебе куда надо-то?
– В Сорокино… – растерянно пробормотала Вика, понимая, что придётся ждать больше четырёх часов.
– В Сорокино! Ну ты даёшь! – почему-то развеселилась тётка. – Ну, это ты надолго застряла. Кроме как поездом, ты отсюда никак не выберешься. Автобус у нас один, да и тот уже укатил. Так что сиди, девонька, и кукуй. Семечек хошь дам?
Она вытащила из кармана сжатый маленький кулачок, из которого на землю выпало несколько тёмных семян.
– Нет, спасибо… – отказалась Вика, опускаясь на лавочку.
– Ну, не хочешь – как хочешь, – пожала плечами женщина и уселась рядом, явно намереваясь продолжить беседу.
Вика тоскливо огляделась: перспектива просидеть четыре часа в обществе любительницы семечек на мокрой лавочке богом забытого полустанка её совсем не радовала. В голову снова полезли тоскливые мысли и вопросы, ответов на которые у неё не было.
– А скажите… – Вике вдруг пришла в голову неожиданная идея. – Если пешком пойти, я дойду до Сорокино? Ведь это вроде совсем недалеко, между станциями ведь не больше десяти минут было.
– Так это же между станциями, по прямой, да на поезде, – вздохнула женщина. – А если по дороге, так все сорок минут ехать, а пешком – вообще полдня. Нет, ну если ты тоже по прямой рванёшь, километров десять будет. Только там дороги нет. Так, направление… – с увлечением рассуждала она.
Виктория решительно встала и отдёрнула куртку.
– Что, пешком решила? – тётка округлила глаза и всплеснула руками. – Ну давай-давай, а что? Ты девка здоровая, крепкая, а дышать свежим воздухом полезно. Счастливой дороги. Видишь вон тот столб? От него направо, и вдоль леса так и шагай. Там натоптано, не заблудишься. Семечек-то возьми на дорогу.
Вика вежливо кивнула, подставила ладонь под семечки, поблагодарила и пошла в указанном направлении.
Используемая, судя по всему, не слишком часто, дорога всё же была довольно заметной. Минут через тридцать быстрой ходьбы Виктория согрелась, да и погода, как будто сжалившись над невольной туристкой, неожиданно изменилась. С неба, с утра затянутого тучами, выглянуло ласковое осеннее солнце. На берёзах, которых вдоволь росло вдоль кромки соснового бора, ещё держалось много листьев, и, освещённые солнцем, они загорелись золотом.
Воздух был чистый и прозрачный, как бывает только далеко от больших городов; в нём летали искрящиеся в лучах паутинки. Вика была в пути уже часа полтора, когда почувствовала усталость. Дорога вывела её на край обрыва, который полого спускался к реке, но в том месте, где сейчас стояла девушка, заканчивался почти отвесной кручей.
Она осторожно подошла к краю и взглянула вниз. Там, метрах в пятнадцати, не меньше, стояла тёмная вода. Вика оглянулась и невольно вздохнула. Место было удивительно красивым: вокруг раскидывалась панорама речной долины, а огромный, необъятный простор сверху накрывал прозрачный осенний небесный купол.
Очевидно, не одна она когда-то заметила красоту открывающейся отсюда картины: чуть в стороне от обрыва в землю была вкопана скамейка для желающих передохнуть и полюбоваться пейзажем. Виктория опустилась на тщательно обструганное и отшлифованное сиденье, и, как только перестала двигаться, мысли, которые, казалось, ждали этого момента, тут же набросились на её измученный мозг.
«Что же делать?» – она обхватила голову руками. Почему жизнь её сложилась так нелепо, так глупо, что в какие-то неполные двадцать пять лет ей некуда идти, нечего желать и не на что надеяться? Как она дошла до такого? Когда её судьба свернула не туда и захромала на обе ноги?
Почему настал, пожалуй, худший день в её жизни? Впрочем, если честно, эта самая судьба всегда, так сказать, прихрамывала. Говорят, жизнь похожа на зебру: белая полоса сменяет чёрную, а потом всё наоборот.
Вика точно знала, что применительно к её жизни эта поговорка верна на все сто процентов. Она бывала счастлива и довольна, но потом всё вдруг заканчивалось, и неизбежно наступало время безнадёжности и уныния. Так за её, в сущности, недолгую жизнь случалось уже несколько раз.
Вот только раз от раза светлые полосы становились всё короче, а тёмные, наоборот, всё длиннее, пока, наконец, не превратились в одну сплошную, не просто тёмную, а чёрную полосу. И самое ужасное – никакого выхода из этой ситуации она, Виктория, не видит, потому что его нет.
– Нет его, выхода… – буркнула она вслух, отвечая собственным мыслям. – Потому и не вижу.
Сколько она так сидела на скамейке над рекой, она не знала. Телефон давно разрядился, часов она сроду не носила, а ориентироваться, например, по солнцу, никогда не умела. Вика как будто зависла во времени и пространстве. В себя её привело чувство, которое всегда с нами, независимо от того, что творится у нас в голове, – чувство голода.
«А, собственно, почему это нет? – вдруг усмехнулась она самой себе. – Вон он, выход. Совсем рядом».
Сначала её охватила решимость. Она встала и подошла к краю обрыва. Вода внизу маслянисто блестела тёмной гладью. От высоты у неё закружилась голова, и она испуганно отпрянула назад. Вдруг стало мучительно жалко саму себя.
Она вернулась на скамейку, вздрагивая всем телом и чувствуя, как глаза щиплют горькие, бессильные слёзы. Плакала она долго, громко, надрывно, как, пожалуй, не плакала никогда в жизни. Наконец, выплакав всё, что только можно, она сердито вытерла мокрое лицо и упрямо шмыгнула носом.
«Говорят, если прореветься, становится легче», – подумала она. – Ерунда полная. Только нос покраснел, да голова разболелась. Чушь полная, нисколько не легче. И вообще, надо заканчивать со всем этим. Решила – значит, решила, нечего тянуть резину».
Она встала, ещё раз сердито, с досадой на себя, вытерла глаза, как будто освобождаясь от всего лишнего. И вдруг почувствовала рядом чьё‑то присутствие. Её охватило какое‑то оцепенение, сквозь которое она ощутила на своих плечах руки человека. Они мягко, но настойчиво и неумолимо усадили её обратно на лавочку.
Вика почему-то не могла оглянуться, чтобы посмотреть на этого человека, но это и не понадобилось: он сам вышел вперёд и остановился в нескольких шагах.
Это была женщина. Про таких говорят – неопределённого возраста, но в любом случае ей было сильно за пятьдесят. Невысокая, полноватая, но ладная и крепкая, как будто налитая силой и энергией, она держала спину прямо, а голову – гордо поднятой.
Лицо было, пожалуй, самым примечательным в её внешности. Из-за необыкновенно богатой мимики, которая всё время менялась, было трудно сказать, красива ли она. Дело было даже не в чертах, впрочем, довольно правильных, а в выразительности. Если она улыбалась, рядом с ней становилось теплее, а если хмурилась – хотелось провалиться сквозь землю.
Сейчас она озадаченно разглядывала Викторию, нисколько не стесняясь пристального взгляда, и покачивала головой. Вике вдруг стало стыдно, словно она была маленькой девочкой, которую поймали на краже конфет.
Смущало и озадачивало странное, немыслимое разноцветное тряпьё в большом количестве и в несколько слоёв, надетое на незнакомую женщину. Со всем этим колоритным костюмом деревенской «ненормальной» резко контрастировала одна деталь: на её носу сидели тончайшие круглые очки, причём тот факт, что они сделаны не просто из жёлтого металла, а именно из золота, почему-то не вызывал сомнений.
В общем, стоявшая перед Викой и разглядывающая её в упор женщина, или, скорее, старуха, была необычайно колоритным персонажем. Настолько, что Виктория даже на какое-то время забыла про своё страшное намерение. Кроме того, внутри что‑то шевельнулось – какое‑то давнее, смутное воспоминание, отголосок чего-то очень-очень далёкого.
– Это действительно единственный выход, по‑вашему? – неожиданно произнесла странная женщина.
Голос у неё оказался мягким, певучим, с лёгкой хрипотцой. От неожиданности Вика вздрогнула всем телом.
– Что? – тупо переспросила она.
– Прыжок, – спокойно сказала женщина. – Это действительно необходимо. И никакого другого пути нет. Но ведь другой путь есть всегда. Просто нужно его увидеть.
– Какой путь? При чём тут обрыв? – залепетала Вика. – С чего вы вообще решили, что я собираюсь прыгать? Что за дикость?
– Я не решала. Я видела, – ответила она.
Она помолчала, затем заговорила вновь:
– Послушайте, милая… – женщина протянула руку к щеке Виктории, и та, которая никогда не позволяла прикасаться к себе никому, кроме самых близких, вдруг расслабилась под прикосновением тёплой, сухой, чуть шершавой ладони, пахнущей травами. – Я понимаю: раз вы решились на такой страшный шаг, у вас есть причины. Но давайте договоримся так: прежде чем вы сделаете этот последний шаг, вы просто расскажете мне обо всём. Я умею слушать. И если после этого вы не измените решение, я не буду вам мешать. Обещаю.
Вика, как заворожённая, смотрела на женщину. Теперь она отчётливо видела, что та очень стара. Только её морщины не превращали лицо в некрасивую маску, как у большинства людей, а напоминали лучики, которые, удивительным образом, не обезображивали, а наоборот – украшали её.
Старушка улыбнулась не только губами, но и глазами – удивительно красивыми, огромными, карими, с зелёными крапинками. Горячие слёзы снова потекли по щекам и закапали на руку. Вика подняла мокрую кисть и с удивлением посмотрела на неё. Сколько же она сегодня плачет? Никогда в жизни, даже в детстве, она столько не ревела. Всегда считала слёзы проявлением слабости и запрещала себе плакать, по крайней мере на людях.
– Я знаю вас, – вдруг произнесла Виктория. – Я вспомнила. Вы Лоскутиха… – брякнула она и густо покраснела.
Это дурацкое прозвище много лет назад дали странной женщине деревенские ребятишки за её манеру одеваться пёстро, во что попало, из‑за чего казалось, что вся её одежда сшита из лоскутков. Каким образом это давно забытое слово внезапно всплыло в памяти и сорвалось с языка, Виктория и сама не поняла. Звучало это резко и грубовато, но женщина нисколько не обиделась, а наоборот, словно развеселилась.
Она посмотрела на девушку своими удивительными глазами, задорно поправила очки и шутливо поклонилась:
– Значит, мы старые знакомые, девочка. Вика, – произнесла она, и Виктория этому нисколько не удивилась.
Вика с самого детства была не слишком удачливой. Началось с того, что новорождённую девочку попросту уронили. Правда, без последствий и с небольшой высоты, но пожилая санитарка в роддоме, женщина недалёкого ума, испуганно выдохнула:
– Ой, плохая примета, несчастливая будет. Да ещё и родилась в мае…
Врач, принимавшая роды, презрительно фыркнула:
– Ну что за чушь вы говорите? Какая несчастливая. Вон, какая ладненькая и здоровая девчонка. А орёт как – любо-дорого послушать, совсем оглушила.
Она засмеялась:
– Вы, как человек, который верит в приметы, могли бы вспомнить другую: чем громче кричит, тем красивее будет.
– Удивительно, что у такой матери – такая маленькая дочь… – добавила она тихо.
Вика появилась на свет в семье, которую соседи в шутку называли неполной.
продолжение