Не родись красивой 214
Пока по известному ему одному адресу Митька нёс письмо. Он сложил его вчетверо, бережно, стараясь не помять, и спрятал в карман. На улице моросил противный, холодный дождь. Пока парень отыскал нужный дом, успел почти весь промокнуть. Одежда отсырела, по шее текли холодные капли, сапоги чавкали.
Нужный дом оказался большим, кирпичным, двухэтажным. От одного его вида Митька сразу почувствовал, что жизнь здесь совсем иная, не та, к которой он привык. В доме было тепло, и откуда-то изнутри тянуло вкусным, съестным духом. У Митьки тотчас свело рот. Он сглотнул и поспешил скорее найти нужную комнату.
Он постучал.
Дверь открыла старушка невысокого роста. Одета она была аккуратно, даже как-то особенно чисто и ладно, а волосы её были хорошо причёсаны. Именно эта причёска почему-то сразу отличила её в Митькиных глазах от деревенских баб, и он подумал, что старушка, верно, городская.
— Вам кого, молодой человек? — спросила она.
Митька замешкался. На миг даже растерялся от этого спокойного, вежливого обращения. Но тут же собрался и храбро произнёс:
— А мне бы дядьку Кондрата.
Старушка посмотрела на него внимательно, оценивающе, потом слегка улыбнулась и ответила:
— А дядьки Кондрата нет, он на работе.
— Ну тогда передайте ему письмо. Он знает, что делать.
— Может быть, ещё что передать?
— Нет, не надо. Скажите, что это для Польки.
— Хорошо.
Женщина взяла Митькино послание в руки и вопросительно посмотрела на него:
— Что-то ещё?
— Больше ничего, — пробурчал Митька.
— До свидания, — сказал он уже тише.
И, повернувшись, пошёл вдоль коридора.
Шёл быстро, чуть сутуля плечи, будто хотел скорее оказаться в привычной атмосфере. Но, уходя, он всё равно успел увидеть главное: дядька Кондрат хорошо устроился. Жил не в холоде, не в нужде, не в казённой тесноте, где всё общее и ничего своего, а по-человечески. И от этой мысли у Митьки в душе шевельнулось не столько даже завистливое чувство, сколько глухая, упорная тяга к другой жизни.
Ему тоже хотелось так.
Хотелось чистоты, тепла, сытости. Хотелось не бояться завтрашнего дня. Не думать беспрестанно о куске хлеба. Не дрожать от сырости и холода. Не жить, озираясь, как зверёк, которому везде могут обидеть. И Митька уже понимал: единственный путь к такой жизни — учёба.
Потому он и гнул свою линию упрямо, молча, не сворачивая. Старался от уроков не отлынивать. Не шёл за теми, кто искал только лёгкой воли, драки, бегства, дурной удали. Даже когда пацаны звали его сбежать с занятий, даже когда смеялись, если он отказывался, Митька терпел эти насмешки ради одного.
Он хотел больше никогда не голодать. Не побираться. Не зябнуть.
Хотел иметь угол. Пускай не такой, как у дядьки Кондрата, но свой. Тёплый. Сытый. И чтобы в том углу уже никто не мог выгнать его, вырвать из жизни, как бывало прежде.
Прошло много времени с тех пор, как он отправил письмо Польке, и с того самого дня Митька с нетерпением ждал ответа. Ему казалось, что теперь письмо уж точно должно прийти, но дядька Кондрат всё не приносил его, а самому идти к нему Митька боялся. Ведь дядька Кондрат про это больше ничего не сказал, и оттого Митька не знал, дозволено ли ему напоминать о себе, не покажется ли он назойливым, не сделает ли чего лишнего.
И всё же он отважился.
Он рассудил по-своему: в будний день дядька Кондрат будет на работе, а спросить ту тётеньку, что открывала ему в прошлый раз, было совсем не страшно. Мысль эта укрепила его, и он пошёл. На этот раз дорога показалась короче. Он уже гораздо быстрее добрался до нужного дома, в два счёта преодолел лестницу и скоро оказался перед знакомой дверью.
Но дверь ему открыла другая женщина.
Молодая, красивая, с весёлыми глазами. Она будто и вправду ждала Митьку, ждала этого визита. Увидев его, сразу заулыбалась и приветливо спросила:
— Ты будешь Митя?
Митька кивнул. От этих слов у него что-то дрогнуло внутри. Его так мало, так редко называли по имени. В детдоме он был для ребят Митькой, для учителей — Фоминым. А тут вдруг — Митя. Мягко. По-человечески. Будто он не один из многих, а кто-то свой, известный, ожидаемый.
Он снова кивнул.
— Я узнать... — начал он и тут же замешкался. — Может, мне письмо из деревни пришло?
Он сам чувствовал, как неловко звучит его просьба. Слово не давалось, мысль путалась. Он не знал, как сказать лучше, как облечь своё ожидание в простые, понятные слова.
— Проходи, — сказала молодая женщина и пошла вглубь комнаты.
Митька посмотрел на свои ноги. На большие, грязные, сырые сапоги. Так и не решился перешагнуть через порог. Только прикрыл дверь, чтобы не дуло в комнату, и остался ждать у входа, чувствуя себя неловко и как-то особенно остро сознавая разницу между собой и этим чистым, тёплым жильём.
Женщина скоро вернулась. В руках у неё было письмо.
— Вот тебе письмо, а вот гостинчик, — сказала она и протянула ему большую горбушку белого хлеба.
Митька взял письмо.
— Благодарствую, — поклонился он.
А на горбушку даже не поглядел.
— Бери, пожалуйста, булку, — произнесла женщина, всё так же упрямо держа её в протянутой руке.
— Нет, спасибо, мы не голодаем, — ответил Митька.
Но, говоря это, он непроизвольно сглотнул, и Лёля заметила это движение. Заметила — и сразу всё поняла. Поняла не по одним словам, а по тому, как он держится, как смотрит, как старается сохранить своё достоинство даже перед белой горбушкой хлеба.
— А я и не говорю, что ты голодаешь, — тут же заговорила она мягко, словно стараясь не обидеть его этой добротой. — Это просто для вечера. Перед сном можешь немножко пожевать. Бери, бери, не стесняйся.
Голос у неё был приветливый, тёплый, и в этом тепле не было ни жалости, ни снисхождения — только простое человеческое участие. Митька аккуратно взял хлеб, прижал его к груди, будто боялся уронить или неловким движением показать, как дорог ему этот простой гостинец. Опять произнёс:
— Благодарствую.
И чуть наклонился в поклоне.
— Не стоит благодарностей, — сказала Лёля. — Когда напишешь ответ, приноси.
— А можно? — переспросил Митька.
В вопросе его прозвучало столько недоверчивой надежды, что Лёля даже улыбнулась шире.
— Конечно, можно, чудак-человек. Приноси.
— А дядька Кондрат не заругается?
Лёля засмеялась.
— Нет, не заругается. Приноси. Отправим твоё письмо в деревню, — подтвердила она.
Полька сообщала про жизнь в деревне, про школу, про учёбу, про всё то, чем теперь дышал Верхний Лог. Писала подробно, с той жадной, молодой наблюдательностью, которая подмечает каждую мелочь и всё считает важным. Особенно много у неё было новостей про пятистенный дом Илютиных. После того, как хозяев выселили как кулаков, в нём устроили клуб, и теперь по вечерам туда сходилась почти вся молодёжь.
Полька сама ещё оставалась в разряде младших. Таких на вечерние посиделки, где пела гармонь, где затевались пляски и крутились взрослые разговоры, пока не звали. Но именно поэтому, может быть, она особенно чутко ловила всё, что до неё доносилось. Знала новости, слухи, пересуды, кто с кем танцевал, кто кого провожал, кто какую песню заводил, и всё это старательно, с живостью и жаром описывала Митьке.
Кондрат, прочитав Полькино письмо накануне, даже усмехнулся.
— Полька у нас осведомлена лучше всякого председателя, — сказал он с улыбкой.