Денис появился у калитки Варвары через три дня после обряда. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и сжимал в руках букет полевых цветов, перевязанных бечёвкой. В его взгляде читалась такая смесь вины и благодарности, будто он был должен ей саму жизнь. Ромашки, васильки, колокольчики, они пахли летом, пыльцой и чем‑то трогательно‑детским, напоминая Варваре о тех далёких днях, когда отец возвращался из леса с охапкой таких же простых, но красивых цветов и ставил их в глиняный кувшин на подоконник.
— Это вам, — сказал Денис, протягивая букет. Его голос дрогнул, будто он боялся, что цветы, недостаточная благодарность за то, что она сделала. — Спасибо вам огромное. Я… я не знаю, как вас благодарить. Первую ночь после обряда спал как убитый… без снов, без криков, без этой девочки. Вообще без всего. Проснулся утром, а за окном солнце, и я не помню, чтобы когда‑нибудь чувствовал себя таким отдохнувшим. Будто кто‑то снял с меня тяжёлый мешок, который я таскал годами.
Варвара взяла букет, цветы пахли полевым разнотравьем и мёдом. Девушка не смогла сдержать улыбки, хотя обычно она была сдержанна в проявления чувств, особенно с клиентами. В груди разливалась непривычная теплота, словно кто‑то зажёг внутри маленький огонёк.
— Заходите, чай пейте, — сказала она, пряча улыбку в воротник свитера и отступая вглубь двора, чтобы пропустить гостя.
Яшка, который всё это время сидел на подоконнике открытого окна и наблюдал за сценой с видом ревнивого тестя, не удержался от комментария:
— Цветочки принёс, — сказал он ехидно, сверкнув жёлтыми глазами. — Конфет ещё не хватает. Прямо как на свидание. А я думал, он по делу.
Денис покраснел так сильно, что даже уши стали розовыми, и поспешно добавил:
— Конфеты в следующий раз, честное слово! Я просто… не знал, что вы любите. Думал, цветы это безопасный вариант. Все женщины любят цветы, мне мама говорила.
— Она любит колбасу, — сообщил кот с наглой, довольной мордой, лениво потягиваясь. — Мне. Если хочешь её сердце, носи колбасу. Копчёную, и побольше.
— Яш, заткнись, — Варвара поставила цветы в высокую стеклянную банку с водой (вазы в доме не было, Петрович, видимо, не держал) и повернулась к Денису уже мягче. — Спасибо, Денис. Очень приятно. И конфеты не надо. Просто так заходите, чай пить. Без подарков.
Они пили ароматный чай на кухне, Денис рассказывал, как отсыпался первые сутки, двенадцать часов подряд, без задних ног, как впервые за месяц не боялся темноты и даже выключил ночник, который включал каждую ночь после того, как начались сны. Как мать плакала от счастья, увидев его выспавшимся, спокойным, улыбающимся, и всё порывалась сама приехать в Сосновку, чтобы «отблагодарить ту замечательную женщину».
Варвара слушала, кивала, иногда вставляла короткие вопросы: «А теперь спите нормально?», «А голова не болит по утрам?», и чувствовала странное тепло в груди. Не то, которое давала пуговица, когда предупреждала об опасности или одобряла обряд. Другое. Тёплое, живое, которое появляется, когда видишь результат своей работы, когда человек, которого ты спас, приходит и говорит спасибо не потому, что должен, а потому что правда благодарен. Это было непривычное ощущение, будто она не просто выполняла свою работу, а действительно помогла кому‑то вернуть кусочек нормальной жизни.
— Я к вам ещё зайду, — сказал Денис на прощание, уже стоя у калитки и переминаясь с ноги на ногу, будто не решался уйти. — Если можно. Помочь по хозяйству. Огород прополоть, он у вас, я видел, сильно зарос. Дрова наколоть. Или ещё что. Я на ферме работаю, я привык к физической работе, мне не трудно.
— Заходи, — неожиданно для себя сказала Варвара, и слово вылетело раньше, чем она успела подумать. — Буду рада.
Яшка, сидевший на заборе и делавший вид, что его интересует только состояние собственного хвоста, проводил Дениса взглядом и хмыкнул:
— Влюбился парень, — сказал он, спрыгивая на землю и направляясь к крыльцу.
— Не влюбился, — отмахнулась Варвара, хотя щёки её снова порозовели. — Благодарен. Это разные вещи.
— Ага, — кот потянулся, выгнув спину колесом. — С цветами. И с обещанием конфет. И с «можно я вам помогу, дрова наколю». Я, между прочим, тоже мужик в доме! И с тобой людей спасаю, но никто мне цветы не носит.
— Ты — кот, — Варвара присела на корточки, погладила его по голове. — Тебе мышей носить надо.
— Мышей я сам ловлю, — фыркнул Яшка, но ласку принял, зажмурился от удовольствия. — Ладно, твоё дело. Только ты осторожнее. Не всех надо близко подпускать. В мире много всякой дряни, и не всегда она выглядит как кладбищенская земля в мешочке.
— Я тебя подпустила же, — напомнила Варвара, поднимаясь.
— Я — другое дело, — кот гордо задрал хвост, сделал несколько важных шагов и обернулся, сверкнув глазами. — Я — кот. Я безопасный. И незаменимый.
— Самый опасный в этом доме, — усмехнулась Варвара, открывая дверь. — Ты нечисть в унитаз грозишься смыть и спички зажигать умеешь. Иди колбасу есть, герой. И не завидуй.
Яшка фыркнул, но спорить не стал, вместо этого важно прошествовал на кухню, всем видом показывая, что снисходит до угощения исключительно из милости. Варвара посмотрела ему вслед и улыбнулась. Впервые за долгое время ей показалось, что всё не так уж плохо. Где‑то рядом был кот, который ворчал, но любил её по‑своему, а теперь ещё и парень с букетом полевых цветов, с благодарностью в глазах и желанием помочь.
*****
Денис приехал снова через два дня, на этот раз с коробкой конфет «Птичье молоко», которую, видимо, специально искал в ближайшем городе, который жители Сосновки называли «райцентр», потому что в местном магазине таких не продавали, и с целым ящиком рассады помидоров: пухленькие, зелёные кустики в торфяных горшочках, которые пахли землёй и свежестью, напоминая о лете, о тёплых днях, когда солнце ещё не жжёт, а ласково греет, а воздух полон запахов травы и цветов.
— Я на ферме работаю, — сказал он, выгружая ящик на крыльцо и утирая лоб рукавом толстовки. В его движениях чувствовалась спокойная уверенность человека, привыкшего к физическому труду, а в глазах искренняя радость от того, что может быть полезным. — У нас рассады много, начальник разрешил взять лишнюю. Вам пригодится, у вас огород большой, а помидоры свои всегда вкуснее магазинных.
Варвара приняла подарки, чувствуя, как краснеют не только щёки, но и уши, и шея, и даже ключицы. Она не привыкла к такому вниманию, не знала, как правильно реагировать, и от этого смущение охватывало её целиком, словно тёплое, но непривычное одеяло. В груди что‑то ёкнуло, то ли благодарность, то ли робкая радость, которую она давно не позволяла себе испытывать. Поэтому она просто поблагодарила и пригласила Дениса на кухню пить чай, уже с конфетами, чтобы хоть как‑то скрыть своё волнение.
Яшка крутился под ногами, комментировал каждое движение Дениса, как заправский ревизор, придирчиво оценивая и походку, и манеру ставить ящик, и даже выражение лица. Наконец он не выдержал:
— Конфеты — мне? Нет? А почему? Я тоже хочу. Я жизнь тебе спас, между прочим. В лесу. И с девочкой той, без лица, тоже я спичку зажёг. Между прочим, без меня бы вы оба там и остались.
— Ты спас, — согласилась Варвара, разворачивая конфету и протягивая коту маленький кусочек. — На, не подавись.
Яшка съел конфету с урчанием, довольно зажмурился и облизнулся, смакуя сладость.
— Сладкое люблю, — признался он, тщательно облизывая усы, чтобы не пропало ни крошки. — Но колбасу больше. Колбаса — это сила. А сладкое — так, баловство. Для настроения.
Денис посмотрел на говорящего кота с таким уважением, будто перед ним был не домашний питомец, а как минимум заслуженный герой войны, мудрый ветеран, прошедший через десятки битв и сохранивший чувство юмора.
— Он всегда такой? — спросил он, кивая на Яшку, и в его голосе звучало неподдельное восхищение.
— Всегда, — вздохнула Варвара, откусывая от своей конфеты. Она почувствовала, как та тает во рту, нежная, воздушная, с лёгкой ванильной ноткой. — Привыкайте. Ну и к тому что он говорящий…
Они вместе полили огород, Денис с тяпкой в руках за час перекопал и прополол больше, чем Варвара за три дня. Он работал молча, но улыбался, и Варвара, поглядывая на него исподлобья, ловила себя на мысли, что ей приятно. Не от помощи, хотя помощь была очень кстати, особенно после всех этих изнурительных обрядов и бессонных ночей, когда она боролась с тёмными силами, прячущимися в кладбищенской земле и старых ногтях. А от присутствия. От того, что рядом кто‑то не требующий от неё магии и заклинаний, а просто помогающий полоть грядки и пить чай с мятой и «Птичьим молоком».
— Ну всё, — сказал Яшка, сидя на заборе и наблюдая за ними с видом кота, который смотрит мышиную комедию и находит её донельзя забавной. — Теперь он будет таскаться каждую неделю. И цветы, и конфеты. А ты краснеть, как школьница на первом свидании.
— Не буду, — буркнула Варвара, отворачиваясь, чтобы Денис не видел её лица, которое снова заливала предательская краска.
— Будешь, — кот зевнул, демонстрируя полную уверенность в своих словах. — Я же вижу. У меня глаз намётан. На такие дела, самый точный прибор.
Варвара швырнула в кота сорняком, но не попала, Яшка ловко уклонился и спрыгнул с забора, делая вид, что ему всё равно, хотя в его глазах плясали озорные искорки.
Денис громко, и в этом смехе не было ни тени того страха, который мучил его ещё неделю назад, когда он пришёл к ней за помощью, бледный и дрожащий, не веря ни в магию, ни в спасение. Он был живым, настоящим, и Варвара вдруг подумала: а может, и правда, не так страшно подпускать кого‑то близко? Может, мир не всегда состоит из угроз, подкладов и кладбищенских мешочков? Может, в нём есть место и простому человеческому теплу?
Пуговица в кармане была тёплой, будто она тоже считала, что Денис — человек хороший и опасности от него нет. Варвара невольно улыбнулась, ощущая, как внутри разливается что‑то светлое, почти забытое.
Но спокойствие, как всегда в последнее время, длилось недолго.
*****
Всё началось с яйца.
Утром, когда Варвара, как обычно, вышла на двор в старой, драной футболке и резиновых сапогах, чтобы покормить кур и собрать свежие яйца к завтраку, она почувствовала: что‑то не так. Воздух казался гуще обычного, будто пропитан не ароматом цветущей сирени у забора, а чем‑то терпким, тревожным. Куры кудахтали, копошились в сене, переговаривались своим гортанным, куриным языком, всё как обычно. Но одна из них, пёстрая, та самая, с чёрными, немигающими глазами и странными, почти человеческими повадками, сидела в гнезде и не двигалась.
— Брысь, — сказала Варвара, зачерпывая зерно из мешка и насыпая его в кормушку. Голос прозвучал чуть громче, чем нужно, будто она пыталась убедить не столько курицу, сколько саму себя, что всё в порядке.
Курица не брыснула, даже не дёрнулась. Только чуть наклонила голову, едва заметно, и посмотрела на Варвару тем тяжёлым взглядом, который девушка уже начинала ненавидеть. В этом взгляде было что‑то пугающее, будто птица знала такое, о чём Варвара могла только догадываться.
Варвара выгребла яйца из соседних гнёзд, белые, тёплые, с гладкой, матовой скорлупой, которые пахли курятником и свежим сеном. А в гнезде пёстрой было только одно.
Она взяла его в руку и замерла.
Яйцо было каким‑то мутным, болезненным. И по скорлупе, от тупого конца к острому, шли чёрные пятна, как будто кто‑то капнул на скорлупу чернилами или дёгтем, и они въелись и стали частью яйца. Пятна были гладкими на ощупь и не стирались пальцем,. Варвара провела по ним ногтем — безрезультатно. Они будто вросли в скорлупу, как корни старого дерева.
— Яшка! — позвала Варвара, не отрывая взгляда от яйца, чувствуя, как по спине бежит холодный, липкий пот. Сердце забилось чаще, а в груди появилось неприятное ощущение, будто кто‑то сжал её внутренности ледяной рукой.
Кот прибежал бесшумно, как тень, запрыгнул на край ящика с сеном, понюхал яйцо, замер на секунду и чихнул так громко, что куры на насесте заволновались и закудахтали.
— Дурная метка, — сказал он, отступая назад и вытирая нос лапой. — Я такие видел один раз, у бабки одной, которая ведьмой прикидывалась, а на самом деле просто травы продавала. У неё курица такое же снесла и через неделю курятник сгорел. Не к добру это, Варь. Совсем не к добру.
— Что значит «дурная метка»? — спросила Варвара, всё ещё держа яйцо на ладони, хотя ей хотелось бросить его. Пальцы слегка дрожали, но она старалась не показывать страха.
— Значит, курица не простая, — кот прищурился, глядя на пёструю, которая по‑прежнему сидела в гнезде и не двигалась. — Или кто‑то на неё воздействовал: порчу навёл, сглаз, подклад подложил. Или она сама не курица, а прикидывается. Я тебе говорил, не нравится мне эта птица. С первого дня, как ты её принесла. У неё взгляд как у Тамары Васильевны, когда она молоком меня поила.
Варвара посмотрела на птицу. Та сидела в гнезде, не мигая, и смотрела в ответ. От этого взгляда по коже бежали мурашки, а в голове всплывали обрывки старых сказок про оборотней, нечисть, птиц, что умеют говорить человеческим голосом в полнолуние.
— Что делать? — спросила Варвара, чувствуя, как пуговица в кармане становится прохладной.
— Чистить курятник, — деловито ответил Яшка. — Травами, солью, свечами. Как дом чистишь. И заодно проверить, нет ли подклада. Может, кто‑то подкинул что‑то в курятник, пока ты спала. Может, та же Тамара Васильевна.
Варвара тяжело вздохнула. Сегодня у неё был выходной от работы в магазине и клиентов, она планировала полежать на диване с книжкой, выпить чаю и ни о чём не думать. Но, как показала практика, видимо, выходных у неё не бывает.
*****
Она принялась за дело с тщательностью, которую переняла от отца, но сама того не замечала. Каждое движение было выверено, каждое действие, как часть древнего обряда.
Выгребла всё старое сено из курятника, воняющее мышами и куриным помётом, отнесла за огород и сожгла в железной бочке, которую специально для таких дел держала у забора. Пламя было жёлтым и неровным, а дым густым, чёрным, пахнущим палёными перьями и чем‑то ещё, сладковатым, нехорошим. Он клубился, извивался, будто не хотел уходить, а пытался зацепиться.
Стены курятника она обрызгала святой водой. Воды после последнего использования оставалось на донышке, но Варвара не жалела её. Капли скатывались по деревянным доскам, оставляя блестящие следы, будто слёзы.
Потом она окурила курятник полынью: подожгла пучок, задула, пусть тлеет. Дым пошёл густой, горький, защипал глаза, забился в лёгкие, и Варвара закашлялась, но не прекратила, обошла все углы и щели, обработала каждую доску. Полынь шипела, потрескивала, а дым, казалось, проникал в дерево, выкуривая что‑то невидимое, но ощутимое.
На пороге, снаружи, она насыпала соль, тонкую, непрерывную полосу, чтобы то, что захотело бы уйти, не ушло, а то, что захотело бы войти, не вошло. Соль блестела на солнце, как россыпь крошечных звёзд, и Варвара на мгновение подумала: может, это и есть магия? Простое, обыденное действие, которое становится защитой, если вложить в него веру.
Куры разбежались по двору, возмущённо кудахтали, топтали грядки, которые Варвара прополола вместе с Денисом. Только пёстрая стояла в стороне, под старой яблоней, и молча наблюдала. Её глаза блестели, как две чёрные бусины, и Варваре показалось, что птица знает, что сейчас происходит. Знает и ждёт.
— И свечи нужны, — сказал Яшка, сидя на крыльце и вылизывая лапу. — Церковные. Обычные не подойдут, они для другого.
— Нет у меня церковных, — ответила Варвара, вытирая лицо рукавом. — В магазине таких не продают, а в церковь идти…
— У Марфы возьми, — посоветовал кот. — Или у Дениса, он, кажется, в церковь ходит. Я видел у него в машине иконку.
Варвара не хотела звонить Денису, казалось неудобным, навязчивым, но выбора не было. Она набрала номер, объяснила, что срочно нужны церковные свечи, и Денис, не задавая лишних вопросов, приехал через полчаса с пакетом тонких, восковых свечей, которые пахли мёдом и ладаном.
— Что случилось? — спросил он, глядя на дымящийся курятник, на соль на пороге, на Варвару, которая выглядела уставшей и встревоженной. В его глазах читалось беспокойство, смешанное с любопытством.
— Проблемы с курами, — коротко ответила Варвара, принимая свечи. — Ты лучше посиди в доме. Яшка, займи гостя.
— Опять я нянька, — проворчал кот, но Дениса в дом увёл, напоследок бросив: — Не задерживайся там. И если что — кричи.
Варвара зажгла свечи, расставила их по углам курятника: на север, юг, восток и запад, как учил отец: «Огонь — он границы чертит, где свет, там тьма не пройдёт». Прочитала короткий заговор, который отец шептал над коровой, когда та болела, и над курятником, когда лиса приходила:
— Что ходит, что бродит, что на птицу садится, что в гнездо яйцо кладёт не простое, а чёрное — отойди. Не твоё здесь. Не твой двор. Не твоя земля. Свечами выжигаю, травами выкуриваю, солью высыпаю, водой выливаю. Аминь.
Свечи горели ровно, без копоти, пламя было жёлтым, спокойным. Полынь тлела, дым её поднимался к потолку и выходил в открытую дверь, унося с собой всёчужое, липкое, наносное. В курятнике стало светлее и чище, будто кто-то вымыл грязные, закопчённые стёкла.
— Вроде всё, — сказала Варвара, задувая свечи и чувствуя, как усталость наваливается на плечи. — Надеюсь.
Она заперла дверь курятника на засов, проверила, крепко ли держится, и ушла в дом мыть руки, пить чай и не думать о чёрных пятнах на яичной скорлупе.
*****
Ночью она проснулась от звука, но не от привычных ночных шорохов, которые издаёт старый дом, когда оседают брёвна или скребутся мыши под полом. Это были голоса. Тихие, человеческие, и не один, а несколько. Они доносились из курятника негромко, приглушённо, как будто кто‑то сидел внутри и вёл тихую, доверительную беседу, не желая, чтобы их услышали.
Варвара села на диване, чувствуя, как сердце колотится где‑то в горле, а ладони становятся влажными от пота. В груди разливалась странная смесь страха и любопытства, того самого чувства, которое она помнила с детства, когда отец брал её с собой на вызовы и она, маленькая, пряталась за его спиной, боясь и одновременно желая увидеть, что же там, за порогом.
Яшка уже сидел на подоконнике, навострив уши так, что они стали похожи на два маленьких локатора, и его глаза в темноте горели жёлтым светом. В этой тишине его тихое сопение казалось почти успокаивающим, пока Варвара не заметила, как подрагивают его усы.
— Ты слышишь? — спросила Варвара шёпотом, хотя в пустом доме можно было говорить громко. Голос прозвучал хрипло, будто она не говорила несколько дней.
— Слышу… И мне это не нравится. Совсем не нравится.
— Что они говорят? — Варвара встала, нащупала ногами тапки, подошла к окну, за которым чернел двор и силуэт курятника. Её пальцы непроизвольно сжались, будто пытаясь нащупать опору в пустоте.
— Не разобрать, — кот мотнул головой. — Но язык человеческий. И интонации… слишком членораздельные. Будто кто‑то специально их копирует.
Варвара натянула куртку, ночь была прохладной, сунула в карман мешочек с солью, взяла фонарик на телефоне. Пальцы слегка дрожали, но она старалась не обращать на это внимания.
— Ты куда? — спросил Яшка, спрыгивая с подоконника и преграждая ей дорогу. Его хвост нервно подрагивал, выдавая беспокойство.
— Проверить, — ответила Варвара, хотя ноги её дрожали.
— Не ходи, — кот сказал это тихо, но твёрдо, как приказ. — Я тебе серьёзно говорю — не ходи. Там не куры.
— А кто? — Варвара посмотрела на него, и в её глазах, наверное, читалась та же смесь страха и любопытства, которая, должно быть, была у отца, когда он шёл на вызов, не зная, что его ждёт.
— Не знаю, — честно ответил Яшка. — Но не куры. И не люди. Что‑то, что умеет притворяться. И ждёт. Ждёт, когда кто‑то придёт и откроет дверь. Ждёт, чтобы показать себя.
Варвара не послушалась.
Она вышла во двор. Ночь была тёмной, безлунной, такой, что хоть глаз выколи, и звёзды на небе казались тусклыми, далёкими, ненастоящими, будто кто‑то нарисовал их акварелью и не дал высохнуть. Они не мерцали, как обычно, а висели неподвижно, словно приклеенные к чёрному полотну неба. Варвара глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь, и пошла к курятнику, чувствуя, как земля под ногами кажется чуть более мягкой, чем должна быть, словно она не держит её, а пытается втянуть в себя.
Курятник чернел в углу участка, низкий, бревенчатый, с дырявой крышей, — и из него отчётливо, доносился шёпот. Не один голос, а несколько. Как будто внутри сидела целая компания и вела тихую, оживлённую беседу, изредка прерываясь на короткие, приглушённые смешки. Смешки эти звучали неестественно, слишком синхронно, будто их кто‑то отрепетировал.
Варвара подошла ближе насколько могла, стараясь ступать бесшумно, хотя трава под ногами всё равно шуршала, предательски выдавая её присутствие. Она замерла у двери, прислушалась. Сердце билось так громко, что, казалось, его стук слышат все, кто находится внутри.
— …придёт, — услышала она. Голос был низким, старческим, с хрипотцой, будто принадлежал кому‑то очень старому, очень уставшему, но при этом нечеловечески терпеливому. — Уже близко. Скоро будет здесь.
— Скоро, — ответил другой голос, молодой, почти детский, но с каким‑то скребущим обертоном, от которого по спине пробежал холодок, будто по коже провели ногтем. — Она не знает. Думает, что чистит. А сама…
— Молчи, — перебил третий, самый тихий, самый осторожный. — Идёт.
Шёпот затих мгновенно, будто кто‑то нажал на паузу. В наступившей тишине Варвара слышала только своё дыхание и стук сердца, отдававшийся в ушах, как удары далёкого барабана. Она стояла, сжимая фонарик в одной руке и мешочек с солью в другой, и не решалась открыть дверь. Пуговица в кармане была ледяной, как в тот раз, в лесу, перед тем как тень бросилась на неё. От пуговицы по телу разливалась странная слабость, будто она вытягивает силы, предупреждает: опасно.
— Яшка, — позвала она шёпотом, не оборачиваясь.
Кот возник рядом бесшумно, как тень, сел у её ног, прижав уши и выпустив когти. Его шерсть слегка топорщилась, а глаза поблескивали в темноте, отражая что‑то, чего Варвара видеть не могла. Он сидел насторожённый, готовый к прыжку.
— Я же говорил, — сказал он, и в его голосе было усталое смирение. — Не ходи. А теперь открывай. Уж если пришла — надо смотреть. Назад не отступишь, они знают, что ты здесь.
Варвара выдохнула глубоко, с шумом, дёрнула дверь, и та с жалобным, протяжным скрипом отворилась, будто не хотела пускать её внутрь.
Внутри было темно и тихо. Свечи, которые она ставила днём, давно догорели, остались только маленькие, оплывшие лужицы воска на досках, воск застыл неровно, в странных узорах, напоминающих лица. Сено, новое, чистое, которое она постелила утром, лежало ровно, никто его не топтал. Все куры спали на насесте, кроме одной.
Пёстрая сидела в гнезде и смотрела на Варвару, не на фонарик в её руке, а на неё. В упор. Тем же тяжёлым, немигающим взглядом, от которого по коже бежали мурашки.
— Ты, — сказала Варвара, и голос её прозвучал глухо.
Курица моргнула один раз, медленно, как будто делала над собой усилие. И вдруг квохнула. Обычно, по‑куриному, ничем не примечательно. Как тысячи других кур на тысячах других дворов.
— Что, думала, она говорить начнёт? — усмехнулся Яшка, хотя в его усмешке слышалось напряжение, а хвост его был похож на пушистую метёлку, готовую к обороне. — Не дождёшься. Пойдём отсюда, Варь. Утром разберёмся. Сейчас здесь делать нечего.
Варвара медленно закрыла дверь, заперла на засов, проверила, крепко ли держится. Отошла на крыльцо, села на верхнюю ступеньку, не чувствуя холода досок. Она смотрела на звёзды, но они больше не казались ей родными, они смотрели в ответ, холодно и отстранённо, будто знали что‑то, чего она пока не понимала. В их тусклом свете ей почудилось, что очертания созвездий изменились, сложились в незнакомый узор, напоминающий глаз, который следит за ней.
— Что это было? — спросила она, чувствуя, как внутри нарастает тревога, смешанная с усталостью, будто за один вечер она прожила неделю.
— Предупреждение, — ответил Яшка, усаживаясь рядом и прижимаясь к её ноге. Его шерсть была тёплой, но Варвара всё равно дрожала. — Кто‑то знает, что ты чистишь курятник. И не рад. Там, внутри не только куры. Там что‑то ещё. И оно ждёт.
— Чего ждёт?
— Не знаю, — кот вздохнул, и в его вздохе слышалась усталость старого, битого жизнью существа. — Но нам надо быть готовыми. Завтра сходи к Марфе, расскажи. И к Денису, он в машине возит иконку, может, и святую воду нам достанет.
— Завтра пойду к Марфе, — сказала она, пряча озябшие руки в карманы. — И к батюшке…
— Батюшка не поможет, — вздохнул кот, но беззлобно. — Хотя… попробовать можно. Хуже не будет.
Вдалеке, за лесом, заухала сова, один раз, второй. Звук был слишком низким, протяжным, будто не птица кричала, а кто‑то имитировал её крик. Варвара вздрогнула и плотнее закуталась в куртку. Яшка прижался к ней ещё сильнее, и на мгновение ей показалось, что он дрожит.
Они зашли в дом. Варвара долго не спала, всё слушала, не вернётся ли шёпот из курятника, не заскребётся ли в дверь, не позовёт ли её кто-то тонким, детским голосом.
Только ветер шуршал в старой крыше, перебирая сухую дранку, как чётки.
И где-то в темноте за стеной, тихо, едва слышно, засмеялась курица.
Не кудахтала — смеялась.
По-человечески.
Продолжение следует...
Ссылка для поддержки штанов автора)