Работа у Михаила была – не бей лежачего. Что там сторожить- то? Да и от кого? Доброе зерно сразу же вывозили, едва обсохнуть ему давали, а тем, что осталось, даже складские мыши брезговали. Мелкое зерно, неказистое. Осень- то рано пришла, сыро на улице, негде зерно сушить, вот и лежит оно, преет в складах. Хоть вороши его, хоть не вороши, всё одно горит оно.
Начало тут
Но приказ есть приказ. Председатель распорядился, чтобы он, Мишка, не вздумал спать всю ноченьку, а чтобы обход территории делал, как полагается. Мол, пока ты спать будешь в своей кандейке, местные последнее зерно вынесут, и на бутылку сменяют.
Хоть ворота и закрывали на большой, амбарный замок, но разве закрытые двери могут остановить тех, кому очень надо?
А Миша и не думал спать. Уж что-то, а к работе он ответственно относился, и делал всё на совесть. И обход делал, как полагается. Увидит дыру в заборе, и сразу латает её. Местные и правда ушлые. То штакетник днём переломают, ход себе сделают, то сетку- рабицу порежут, чтобы на территорию пробраться.
Было дело, даже Мишке предлагали, дескать, давай мы с тобой делиться будем, только дозволь набирать со складов.
Упрямый Мишка, честный в этом деле. Как это – дозволь? А ну как поймают их? И ему, Мишке, несдобровать тогда. Ведь на него всех собак спустят. Отвечай потом за казённое добро.
Сменщик у Мишки – тот дозволял. И сам, бывало, брал со складов пару-тройку мешков. Мол, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Получку месяцами не дают, а жить как то надо. Дескать, кому твоя честность сдалась, Мишка? Я мешками беру, а они машинами вывозят, и ничего. Честность и правильность еще никого богатым не сделали.
И то правда. Кто понаглее да посмекалистее, тащили в те времена всё, что не приколочено. Да и чего бы не взять, коли лежит оно, бесхозное.
Доярки и поярки урезали оставшимся коровушкам и телятам и без того скудный паёк отходов. А куда деваться, когда дома скотина голодная стоит? Раньше колхоз не жадничал, щедро выдавал отходы работникам, а тут урезали всё, что только можно. Хочешь-не хочешь, а задумаешься. То ли колхозной коровушке дать ту горстку дробленки, то ли себе, домой взять, чтобы свою кормилицу накормить.
Сыпнут бабы колхозной корове малую горстку отходов, лишь бы язык помарать, а остальное в мешок, и домой. Как говорится своя рубашка ближе к телу. Хоть и жалко животину колхозную, а свою в разы жальче.
Даже страх быть пойманным никого не останавливал. Ну поймают, лишат получки. Так и так народ денег не видит. И не известно, когда увидит. А то, что председатель увольнением грозил, и вовсе не пугало. Сегодня уволит, завтра обратно позовёт, потому как работников и так днём с огнём не сыщешь.
Садик брошенный по досточкам растащили, по кирпичикам разобрали. Половина стен стоит, и тех скоро не будет. И ведь все в деревне знали, где те досточки и кирпичики, а толку от тех знаний? Никто никому не указ.
Было дело, Варя заикнулась, мол, сходил бы по потемкам в садик- то, Миша. Печку перекладывать надо, а кирпича нету.
Ох и шумел Мишка на жену! Дескать, ещё этого не хватало, чтобы я воровать ходил! Всю жизнь честно мы с тобой жили, сроду чужого не брали, а на старости лет воровать пойдём?
Таких честных да правильных, как Мишка, на всю деревню и было- то всего- ничего.
Мужики раз, да другой к Мишке сунулись – бесполезно. Ну и плюнули. На нет, как говорится, и суда нет. Ну его! Пусть своей правдой тешит самолюбие, потому что ни честностью, ни правдой сыт не будешь.
А тут по району слух прошел, что ушлые люди по колхозишкам махоньким ездят, да все, что плохо лежит, прихватизируют. Где в столовую залезут, где на машдвор. Поговаривали, что в районе сторожа порешили. Видать, помешал кому-то.
Варя Мишке говорила, мол, ты если что такое увидишь, не лезь, Миша. Христом-Богом тебя прошу, не лезь! Не твоего ума это дело. Сторожишь свои склады, вот и сторожи. Это не с нашими, местными, связываться. Там однако посерьёзнее люди, раз и людей за людей не считают, и поймать их не могут.
Мишка еще посмеялся, дескать, а чего у нас красть, Варя? Все, что можно, давно растащили. Тракторишки в машдворе, которые на ладан дышат, да кастрюли в колхозной столовой? Не велико богатство-то. Мол, не полезу, Варя. Пусть хоть все растащат, мне дела нету.
Мишка в тот не должен был на работе быть. Выходной у него был. Уже к вечеру Андрей, сменщик, упросил его, мол, выйди за меня, Миша. Дочка с внуками приехала, посидеть охота.
А Мишке что? Не великий труд ночь отсидеть. Вышел. Андрей Мишку-то попросил за него выйти, а мужиков не предупредил, что не он на работе будет. Они и явились, как обычно. Коня на задах оставили, а сами к складам сунулись. Обычно так и делали. Быстро набирают мешки, а там уж на коне в три секунды подъезжают, раз-два, и след их простыл. Телега на резиновом ходу мягко идёт, не шумит шибко. Разве что собаки побрешут чуток. Только на собак и внимания никто не обращает. Ну их, пустолаек. У них и дел – целыми днями лаять, глотки надрывать.
Мужики Мишку увидали, и приуныли. Уже и сбыт для зерна нашли, в предвкушении заветной бутылочки да рубликов. Жена фермера местного сроду от дармовых кормов для скотины не отказывалась. И бутылочки для этой цели припасала. Крепкое хозяйство у них было, корма всегда нужны. А чего задарма не взять?
Уж они и так перед Мишкой, и этак, а он ни в какую. Нет, и все тут. Делать нечего. Собрались мужики, головы свесили, да по домам подались. С Мишкой спорить себе дороже. Нрав у него крутой, а кулаки тяжелые. Так отмутузит, что мало не покажется. Еще и председателю доложит, чего доброго.
Мужики уехали, Мишка печку прокинул, чайник скипятил.
Только налил в кружку чаю, как собаки разбрехались. Ничейные они были, складские. Шельма со щенками. Шельма и сама щенком приблудилась на склады. Никто ее не прогнал, и к себе не забрал. Так и прижилась она на складе. То бабы, то мужики прикармливали собачонку, а потом уж она щенков принесла. Было четверо, так троих разобрали по домам, а последний остался. Вырос, злющий был, но с Мишкой и Шельма ладила, и сын ее. Мишка бы забрал себе щенка, но Варя ворчала. У них и так собачье царство было. Три суки и кобель.
Чертыхнулся Мишка. Неохота в слякоть осеннюю раньше времени выходить. До обхода еще далеко, а у печки тепло, уютно. Ажно разморило его, лень одолела. Только идти надо. Собаки просто так лаять не будут.
Отчего-то подумалось Мишке, что это мужики никак не угомонятся. Видать, шибко трубы горят у них.
Вышел он, фонариком посветил, никого не видать. Только слышно, как Шельма лает в стороне столовой. Аж на разрыв тявкает, до хрипоты.
Столовая маленькая была, пополам с конторой. В одной половине контора колхозная, а во второй столовая. В конторе кроме счётов да телефона и имущества никакого не было. Разве что стол облезший от времени, да несколько колченогих стульев. И справочник телефонный.
Документы все давно уж Лариса Ивановна, бухгалтерша, дома хранила. И получку дома высчитывала, и дебет с кредитом там же сводила. Когда надо, так принесёт чемоданчик с бумажками и деньгами. Выдаст копейки людям, да обратно домой все волокет.
В столовой тоже особых ценностей не имелось. Кастрюли, кружки, термоса с мисками под еду, да вилки алюминиевые с ложками. Мясорубка хорошая была, большая, да вот оказия: приказала она долго жить аккурат в конце уборочной. Электрик поковырялся в ней, и сказал, что проще на железо её сдать, чем чинить. Не подлежит, мол, ремонту ваша старушка.
Плиты тоже на ладан дышали. Да и кому они нужны, охалины эти? Большие, громоздкие, а проку и нет с них.
Даже не ёкнуло ничего у Мишки в душе. Светит себе фонариком, и ворчит под нос, мол, совсем страх потеряли, паршивцы! Ишь чего удумали – в столовую лезть!
Не вокруг пошёл, а напрямую. Знал он, что между кленами давно уже нету забора, поэтому решил глянуть, кто там такой ушлый.
Легковушка с открытым багажником стояла около столовой. Луч фонаря осветил мужика, который укладывал кастрюли в багажник. Второй мужик в этот момент вышел на улицу, и подал очередную партию добычи первому.
Заметили Мишку сразу. Первый вразвалочку пошёл в сторону кустов. Мишке бы побежать на склады, и закрыться в кандейке, или в деревню, к людям поспешить, но такая злость обуяла его, что сжал он кулаки, готовый тут же кинуться на преступника в драку. Да что же это за жизнь такая, что за время настало, что тащут всё, что не приколочено, и никакой управы нет на них? Куда власти смотрят? Куда милиция глядит? Ведь последнее вынесут из столовой!
– Ты чего тут, дед? Иди отсюда, пока жив-здоров. Ты нас не видел, мы тебя не видели.
Другой на Мишкином месте ушёл бы, промолчал, а Мишка сам на рожон полез. И зачем он только сказал о том, что и их запомнил, и номер машины в головушке отложился. Мол, я-то уйду, а вы далеко уедете, молодчики? А ну выгружай то, что в машину накласть успели! Тогда и разойдёмся с миром. И я вас не видал, и вы меня тоже.
Даже охнуть не успел Мишка. Блеснул ножичек в руке у мужика, и быстро осел на сырую, холодную землю Мишка.
Уже потом, в больнице сказали ему, что его счастье было. Чуть-чуть промахнулся мужик. Коли на сантиметр точнее стукнул бы, так всё, пиши-пропало. Не лежал бы Михаил сейчас в больнице, не хлебал бы домашний бульончик. Ещё и в том повезло, что широкий ножичек был. Коли пырнули бы его заточкой какой, ни в жизни не найти бы ранку в кишках. А уж если бы в сердце метили, так и вовсе быстренько бы отошёл он на тот свет. Не дождался бы помощи. Считай, что под счастливой звездой родился Миша.
Всё равно не шибко хорошо было Мишке. Два раза резали ему живот, пока на поправку не пошёл он. Шибко всё внутрях болело. Во второй раз желудок укоротили ему, уменьшили, да в кишках отчекрыжили лишнее, что не заживало.
Зато поймали лиходеев благодаря Мишке. Он ведь и правда номер машины запомнил, и милиционеру сказал. А там уж их работа была.
Ох и плакала Варя! На Мишку ругалась, дескать, ишь ты, герой какой выискался! Мог бы молчком уйти, так нет, что ты! А ну как порешили бы они тебя? Лежал бы сейчас в земельке, полеживал.
Ничего, оклемался Миша. Шибко жить хотелось ему.
На работу больше не вернулся он. Пока болел, пока то, да се, и до пенсии дожил. Ну и слава Богу.
Весной померла Анастасия Карповна. Так же, как отец Варин, тихо отошла она в мир иной. Во сне. Она последний год разболелась шибко, сын её к себе забрал. Так и доживала у него. Всё радовалась, дескать, я как барыня живу, Варюшка! И накормят меня, и напоят. Считай, что на всём готовом. Только что проку от меня, старухи? Только хлеб задарма ем.
И смех, и грех с Анастасией Карповной был. Уж еле на ногах стояла, а всё помогать рвалась. А от помощи той и правда, не помощь, а вред один. Сто рублей убытку. Ноги не держат её, в руках силы нет, глаза не видят, уши не слышат, зато что ты, помощница!
Возьмётся посуду мыть, так то чашку разобьёт, то грязь размажет, жир развозекает по чашке- то.
Станет похлёбку готовить, а морковку почистит плохо, или не помоет ладом. И с картошкой та же беда. Половину кожуры срежет, половину оставит.
А то в огород соберётся, и сослепу половину культуры выдергает.
Жена сынова ворчит на неё, дескать, отдыхай, мама, не лезь никуда, а ей ведь охота помочь! Так и жили.
Варя смерть мачехи тяжело пережила. Считай, что в третий раз осиротела она. Первый раз когда мать умерла. Варя ведь тогда совсем крошкой была, толком и не помнила мать свою. Так, отрывками. В основном то помнила, когда болела уж мамка.
Второй раз сиротой она стала, когда папка помер. Тяжело было, но сдюжила, справилась.
А вот уход Анастасии Карповны шибко больно ударил Варю. Даром ли говорят, что взрослым человек делается, когда сиротой становится? Ведь и правда, все мы дети, пока живы наши родители.
И не смотри, что не мать ей Карповна- то была, а мачеха. Роднее родного. У иных родные матери хуже были, чем у Вари мачеха.
Навзрыд плакала Варвара. И сама уже бабкой сделалась, а мачеху, мамНастю свою, оплакивала как девчонка махонькая. Так тошно, так плохо ей было, что не могла она сдержать всю свою боль и горе.
Спасибо за внимание. С вами как всегда, Язва Алтайская.
Окончание ниже по ссылке
Поблагодарить автора за рассказ можно тут: