Два старика сидели на одной лавке, сгорбившись, согнувшись почти пополам. То ли от возраста согнулись, от болячек, то ли от тяжкого груза прожитых лет. Оба смотрели себе под ноги и вздыхали, словно не замечая друг друга. Да и сидели – вроде рядом, а всё равно чуть поодаль, на разных концах лавки.
Вздыхали по очереди, будто каждый из них боялся начать разговор.
Михаил, тот, что сидел слева, был худощав и жилист. Его руки, узловатые, как корни старого дерева, лежали на коленях. Пальцы, поведенные артритом и пожелтевшие от никотина, слегка подрагивали. Седые волосы, влажные от пота налипли на лоб. Мутные, подслеповатые старческие глаза смотрели куда‑то под ноги, словно пытался старик разглядеть там что-то важное. Лицо его, испещренное морщинами, было растерянным, будто не понимал он, как дальше жить и что делать.
Костюм, поношенный, но еще добротный, никак не вязался с обликом старика. Словно висел этот костюм в шкафу, выглаженный и отутюженный заботливыми женскими руками, в ожидании своего часа. А когда этот час пришёл, надели костюм абы как, впопыхах, не заостряя внимания на деталях. Из-под рукава торчит подклад, пуговицы застегнуты вразнобой, как попало. Как будто не было рядом этих заботливых женских рук, что прежде поправляли, приглаживали, и следили.
Второй старик, Владимир, что сидел на другом конце лавки, выглядел более угрюмо. Когда‑то давно, в молодости, был он крепок, статен и высок. И силушкой обладал недюжинной. Про таких говорят, мол, и медведя в объятиях задавит. Сейчас вся сила, крепость и стать куда-то ушли, испарились, и на смену им пришла грузность и немощь. Плечи опустились, спина ссутулилась, а тяжёлые, изработанные руки безвольно лежали на коленях.
Его лицо, широкое и обветренное, покрывали крупные морщины. От былых, чёрных, как смоль кудрей ничего не осталось. Залысины по бокам, и короткий ёжик седых волос, будто стригли овечьими ножницами. Клочками, второпях, как попало.
Седая щетина неравномерно пробивалась сквозь кожу, будто не видел старик, где прошлась бритва, оставив после себя гладкие щеки, а где остались проплешины.
Так же, как и Михаил, глядел Владимир на землю, себе под ноги.
Тяжёлый, потухший взгляд, старая замызганная куртка с потрепанным воротником. Весь его вид словно кричал о том, что нет рядом с ним спутницы. Нет хозяйки, которая следит за его внешним видом. Некому о нём заботиться. И он принял эту действительность, смирился, и просто существует, ни на что уже не надеясь.
Оба вздыхали по очереди, не глядя друг на друга. Будто каждый из них одновременно и хотел, и боялся начать разговор.
Вздох первого был коротким, прерывистым, словно страшился он выпустить наружу своё горе, слишком большое и тяжёлое. Горе, которое свалилось на него негаданно, нежданно.
Второй отвечал долгим, глубоким вздохом, полным боли и горечи, словно без слов говорил первому о том, что всё понимает. Мол, Я-то давно так живу.
Владимир, тяжело вздохнув, заговорил первым:
– И ты осиротел, Михаил? Выходит, что оба мы с тобой теперь сироты?
– Так вроде давно мы сироты, Вова. Моей- то мамки, уж почитай больше 50 лет нету, а тятька ещё в войну сгинул.
– Так это, мужик, Миша, он ведь без бабы– сирота. Вот по всему и выходит, что осиротели мы с тобой. Одни– одинешеньки остались, никому не нужные.
Снова замолчали старики. Каждый думал о своем. Михаил, искоса поглядывая на Володю, тяжело вздохнул. Володя, выпрямившись, посмотрел на Михаила долгим, пронзительным взглядом, и тихо сказал:
– Ты, Миша, никак сказать мне что хочешь? Неспроста ведь явился. Поди-ка не просто поздоровкаться забежал? Вон, и пиНжак напялил. Вздыхаешь сидишь, а на язык словно гирю пудовую тебе привязали. Говори, коли дело есть, а коли нет, так я пойду. Зябко сидеть, чай, не лето уже.
Михаил, вздрогнув от неожиданности, смущённо отвёл взгляд, опустил голову, и на одном дыхании выпалил:
– Ты скажи мне честно, Володька! Ничего не утаивай! Уж теперь-то и признаться можно. Ну сколь нам с тобой жить- то осталось? Как говорится, два понедельника, а может, и того меньше. Нету больше Варвары, поэтому и тайну эту хранить уже незачем. Вот скажи мне, как на духу: было что меж вами, или нет?
Владимир резко поднял голову. Взгляд его, до того потухший и безжизненный, вдруг вспыхнул гневом. Он сжал кулаки с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Со смесью боли и осуждения смотрел он на Михаила, и молчал, не в силах открыть рот. Пересохло всё во рту, и язык сделался будто кирпичный.
Хрипло, будто чужим голосом, громко, с надрывом, сказал:
— Я дурак, видал дураков, но таких, как ты, Мишка, не бывало на моём веку. Дураком ты был, дураком и остался. В чём я тебе признаваться должен? В том, чего отродясь не было? Да Варя в гробу сейчас вертится от стыда за тебя, да от обиды незаслуженной.
Михаил вздрогнул, будто от пощёчины, но промолчал. Только сгорбился ещё сильнее.
Владимир, откашлявшись, продолжил, уже не сдерживая накатившей обиды: —
––Ты почему такой есть-то, Мишка? Всю жизнь ты её поедом ел, ревностью своей жизни ей, бедной, не давал. То ей нельзя к подругами пойти, то слишком ярко оделась, то улыбнулась кому не так. А она ведь как ангел была, понимаешь? Ангел! Терпела тебя, дурака, прощала. Всё старалась, чтобы лад в доме был. А ты только злился да подозревал. Ревнушками своими изводил её. Сколь стыда она с тобой натерпелась?
Старик на мгновение замолчал, провёл дрожащей рукой по седым волосам и продолжил тише, но с той же горечью:
— Померла Варвара, схоронили её, несчастную, а ты и сейчас не угомонишься? Всё ищешь, к чему прицепиться, в чём её обвинить, хоть и нет её уже. А ну иди отсель, ирод! Да Варя твоя — святая женщина! Таких ещё поищи! А вот поди ж ты, связалась с тобой, дураком, так всю жизнь и маялась. Да кабы было у меня что с ней, ни в жисть бы её к тебе больше не отпустил! Кабы хоть словом, хоть делом показала бы она, что согласная, забрал бы её от тебя, и шагу бы тебе ступить к ней не дал! Только тебя она любила, Мишка! С тобой жизнь прожила, без любви и счастья.
Михаил поднял глаза на Владимира. Он хотел что‑то сказать, но голос подвёл, исчез, только губы дрогнули и беззвучно зашевелились. Он опустил голову. Пальцы его, узловатые и дрожащие, сжали край лавки.
Несколько долгих минут оба старика молчали. Ветер шелестел сухими листьями у их ног, где‑то вдалеке лаяла собака, а над селом сгущались сумерки. Михаил тихо, почти шёпотом, сказал:
– Врешь ведь, Володька? Её выгораживаешь, обелить хочешь. Не верю я тебе! Вот нутром же чую– брешешь! Саднит у меня вот тут, Вовка! – старик постучал себя кулаком в грудь. –Как представлю, как миловалась она с тобой, или с кем другим, ажно огнём всё горит!
Владимир едва взглянул на него. Молча встал, и медленно, по стариковски, шаркая ногами по земле, пошёл к калитке. Уже перед оградой остановился, усмехнулся, и тихо сказал:
– Ох и дурак же ты, Мишка! Ох и дурак!
Продолжение ниже по ссылке
Спасибо за внимание. С вами как всегда, Язва Алтайская.
Поблагодарить автора за рассказ можно тут