Не шибко много народу за поминальным столом было. Да его, народу этого, и в деревне раз-два, и обчелся. Молодёжи мало в деревне осталось, а стариков и того меньше.
Кто поумнее, те сами в нулевых разбежались из деревни. И то правда, чего там сидеть, да с моря погоды ждать? Колхоз развалился, пришёл частник. Засеял поля пшеницей, техники нагнал. Золотые горы сулил мужикам, а на деле пшик один. Обещать – не значит делать.
Начало тут
Стали мужики от него разбегаться. Кто на севера подался, кто совсем семьями уехал. Домишки закрыли, окна заколотили, и дело с концом. Навроде дачи стали те дома для людей. Если летом выдастся время, так приедут, погостят в родной деревеньке. А нет, так весь год дом бесхозный стоит. Продать их пытались, да только кто бы покупал? Кто родил детей, да капитал получил, так тоже скоренько разбежались из деревни, а другим и покупать не на что, да и незачем. Своя крыша над головой есть.
Недолго частник продержался. 5 лет всего. Собрал последний урожай, закончилась уборочная. Угнал он свою технику, заколотил склады, и дело с концом. Ещё и возмущался, дескать, ленивый народ, не хотят люди работать и зарабатывать. А кому охота за копейку спину гнуть? Коли платил бы попутю, так и работали бы люди.
Совсем вымерла деревенька, опустела. Потом уж стали люди дома на слом продавать, так и вовсе разрослась сорная трава, бурьян затянул все.
Старики – кто помер, кого ребятишки забрали. Выйдешь на улицу, и ни одной живой души не видать. А ведь раньше вон какая деревня была! Шум, гам, суета. Ни днем тишины не слыхать было, ни вечером.
Те, кто остались, хозяйством жили. Молоко сдавали, да свиней на мясо держали.
Володя, и тот уехал. Заколотил дом, и поехали они с женой к детям поближе. Не в город, тоже в деревню, но хоть цивилизация рядом. И магазины, и больница.
Катерина родителей в город звала. Мол, поехали, папка. Ну чего вы тут сидите? А не хотите в город, так в деревню, но ведь все к нам поближе. Разве набегаемся мы к вам?
Что Миша, что Варя, только головами мотали, дескать, куда уж нам ехать, на старости-то лет? Что нам те магазины? То ли днями мы за покупками шастаем? Да и больница – коли несерьезное что, так и в район съездить можно. А уж коли серьезное, так никто уж и не поможет.
Хорошо хоть хозяйство проредили. Всего-то и хозяйства осталось, что курей с десяток, коровенка одна, да поросенок под зиму. И то Катерина ворчала, мол, зачем вам корова нужна? То ли не купите себе молока банку?
А как совсем без хозяйства? Сызмальства непривычные Варя с Мишей сиднем сидеть.
Так и жили. Уже и у внуков на свадьбах погулять успели. И когда только вырасти успели? Вот ведь только дед Миша мастерил им удилища из ивовых прутиков, а баба Варя пескаришек в печке русской им готовила. А скоро сами родителями станут.
Лежат, бывало, ночами, Михаил с Варварой, каждый на своей койке, и вздыхают. Молодость вспоминают, да жизнь свою тяжёлую. Сядут друг напротив друга, разговаривают, да снова вздыхают. Вроде и большая она, жизнь, а пролетает так быстро, словно и не жил вовсе. Крутятся в памяти воспоминания, с одного на другое перескакивают. Сидят Варя с Мишей, и думают: то ли было, то ли нет? Может поблазнилась им эта жизнь, померещилась?
Луна в окошко заглядывает, глядит, чем старики занимаются, а они на неё поглядывают, и каждый о своём думает.
А тут до того разругались они, что Варя даже разводиться с дедом своим собралась. Опять Мишка ревности свои вспомнил. Все неймётся ему на старости лет!
У Володи жена померла в ту пору. На родину везти – далеко. Без штанов останешься, пока довезешь. В чужой деревне тоже не по людски хоронить человека. И в городе Володя отказался ее хоронить. Сказал, что в свою родную деревню повезет ее, и точка.
Покуда похоронили, покуда 9 дней отвели, а там уж и сороковины подоспели. Стоит только умереть, и вовсе не угнаться за временем. При жизни оно летит, и после смертушки не стоит на месте.
Весна была, тепло уже, сухо. Конец мая на дворе стоял. Володя в своем дому жил. Даже картошки ведро посадил, да помидор корней несколько. Огурчишек пару лунок воткнул, и сам для себя решил, что тут свой век доживать останется. Чего ему одному в чужой деревне куковать? У детей свои дела, своя жизнь. А тут и мать с отцом похоронены, и жена тут же лежит теперь. Мишка, братка, рядышком живет. Ваньша в соседней деревне. Нет-нет, да и свидятся. Все веселее. Пенсию исправно дают, с голоду не помрет.
То Володя к Мишке явится, то Мишка к нему ковыляет. А где и Варя добежит до Вовки, то пирожков ему унести, то молочка банку.
И вроде нету больше ни причин, ни поводов для ревности, а Мишку ажно выворачивает, когда Вовка нет-нет, да и глянет на Варю втихушку. А уж когда она его подкармливать взялась, так и вовсе психовать стал Мишка.
А потом возьми, да и ляпни: что, мол, Варя, полюбовника своего жалко тебе, коли бегать к ему взялась? А может и уйдешь ты к нему, бросишь меня на старости лет? Да и на Сашку я сколь гляжу, а всё понять не могу: то ли мой, то ли чужого сына я всю жизнь рОстил?
Ох и разобиделась Варя на Мишку за слова эти! Дескать, всю жизнь ревновал меня, промытой воды мне не было, и на старости лет все никак не угомонишься? На Сашку всю жизнь зверем глядел, шпынял парнишку, и сейчас признать не хочешь? Упёрлась бабка в одну душу – разведусь с тобой, и все тут!
Уж и Катя с Сашкой приехали родителей мирить, и внуки тут, как тут, а всё бесполезно. Гонит Варя Мишку, мол, уходи, не буду я с тобой жить. А он тоже упёртый. Никуда, говорит, не пойду со своего дома! Я своими руками его строил, и пойду куда-то на старости лет, чтобы ты ..баря своего сюда приволокла? Дудки тебе, Варька!
И ведь развелась Варя с Мишкой. Вся деревня судачила о таком событии, мол, вот учудили, так учудили! Всю жизнь прожили, а на старости лет развод им подавай! У них правнуки уж подрастают, не сегодня, так завтра жениться станут, а они разводятся!
А что толку от того развода? Жили-были всё одно вместе, под одной крышей. Поначалу ещё раздельный бюджет вели, он себе покупает продукты, она себе. Миша себе готовит, она себе. Вовка Мишу стыдит, мол, и чего тебе спокойно не живётся? Что ты всё со своей ревностью? Ладно по молодости, худо-бедно можно понять. А сейчас чего тебе надо?
И с братом Миша разругался, да так, что совсем знаться они перестали. Запретил Михаил Володе не то, что порог его дома переступать! Приказал даже к ограде близко не подходить, а то, мол, отмутузю тебя, мало не покажется.
Варвара словно назло мужу бывшему всё делать стала. Нажарит пирожков, наложит полное блюдо, нарядится, и уйдёт к Володе. Сидят на лавке, разговаривают, а Мишка беснуется.
Володя и Варе говорит, мол, знаешь же, какой он есть, Варя. Зачем злишь его? Он ить и вовсе тебе жизни не даст!
Только усмехается Варя. Мол, пусть попробует! Всю жизнь он мою кровушку пил, а нынче я на нём отыграюсь. Мол, дурой я была, что всю жизнь его терпела да молчком обиды глотала. Надо было ещё тогда уйти, когда вилами его чуть не запорола. Ведь и не жили попуте с тех пор, сломалось во мне что-то. Всё боялась, что люди осудят, что скажут. А по всему выходит, что зря боялась. На людской роток не накинешь платок. Болтали, болтают и будут болтать. Хоть с поводом, хоть без.
Мишка тоже, не будь дураком, Варю из дома гнал, мол, не рви мне душу, Варька! Уходи с глаз моих к своему полюбовнику, чтобы не видал я тебя!
Потом уж улеглось у них всё, вроде как даже помирились, да как прежде жить стали. Мишка опять замуж её звал, но не пошла Варя. Сказала, мол, свободной помирать буду. А ещё, то ли в шутку, не подумав, ляпнула, то ли всерьёз:
– Вот помру я, Мишка, так ты даже не вздумай меня рядом с матерью своей хоронить! Коли положишь меня с ней рядом, так прокляну я тебя. Во сне являться буду, жизни тебе не дам.
Смолчал тогда Миша, ничего не сказал Варваре своей. А потом сколь еще раз она это повторяла! И Катерине наказала, и Сашке, мол, с бабкой Глашей рядом не вздумайте меня закапывать!
Катя даже заругалась на мать, мол, ты чего это придумала? Живи давай, мам. Варя внимательно на дочку поглядела, и сказала:
– Хоть придумывай, хоть нет, а никого смертушка не спрашивает. Молчком приходит, и забирает.
Так все и вышло. Не спросила смертушка. И пришла молчком, и Варю забрала – слова не сказала. Мишка ночью хватился, когда сначала задремал он, а потом проснулся, словно кто в бок его токнул. По привычке свесил он ноги с кровати, уселся, да спросил:
– Спишь, Варвара?
Ничего не ответила она ему. Что-то нехорошее, страшное в душе у Мишки шевельнулось. Как будто опять в бок кто толкнул его, мол, встань, Миша, проверь бабку-то свою.
Тепленькая еще была Варя, не успела остыть. Как встал Мишка на колени около койки, прижался к Варе своей, так считай до рассвета и просидел. Будто ноги отнялись в один миг. Умом понимает, что детям звонить надо, к медичке идти, а встать не может.
И в ушах слова Варины звучат:
– Вот помру я, Мишка, так ты даже не вздумай меня рядом с матерью своей хоронить! Коли положишь меня с ней рядом, так прокляну я тебя. Во сне являться буду, жизни тебе не дам.
***
Не шибко много народу за поминальным столом было. Да его, народу этого, и в деревне раз-два, и обчелся. Молодёжи мало в деревне осталось, а стариков и того меньше. Их-то ровесники, кто помер давно, кого дети к себе забрали. Да и те, что моложе, тоже мёрли один за одним. Считай, что новая деревня уж выросла на могилках.
Катя с семьей, да Сашка. Ваньша с женой приехали, да дети их. Братья Варины приехали. Соседи пришли, да несколько стариков из деревни, вот и все люди.
Володя не хотел идти. Опять Мишку-самодура слушать с его ревностями? И не пошел бы, если бы не Катерина. Глянула она на него, как рублем одарила. Дескать, что начинаешь, дядь Вова? Не к отцу ты идешь, а маму помянуть. И вообще, на такие мероприятия приглашения не нужны. Коли захочешь мамину память почтить, так придешь.
Разговаривали, вспоминали Варю добрым словом. У деда Миши глаза на мокром месте, и в горле ком стоит. Молчком слушает, а слова сказать не может. А ведь правильно Володька-то сказал, что и он, Мишка, осиротел. И не в том дело, что без матери давно остался, а в том, что жену свою, ту, что терпела его, всякого, много лет, потерял в один миг. Даже мыслей в голове не было о том, как жить он станет без своей Варвары.
Всякое ведь в их жизни было. И плохое, и хорошее. Жизнь прожить – не поле перейти. И ведь никто не знает, как оно, правильно прожить! Вроде ему, Мишке, за себя перед людями не стыдно. Не за что стыдиться. Честно жизнь прожил, без обмана. А перед Варей виноват. Вот как есть виноват! И за ревность свою, и за подозрения. За недоверие. За слова свои грубые, обидные.
Разве думал он, что поперед него уляжется Варя в сырую земельку? Разве думал, что в большом доме, что для семьи своей когда- то строил, один останется? И не думал, и не гадал, а оно вон как вышло. И попросить бы прощения, да не у кого. У холмика земельного виноватиться? Не нужно им, мёртвым, покаяние наше. При жизни думать надо было, чтобы потом локти не кусать.
Отвели поминки, и разъехались дети с внуками и правнуками. Своя у них жизнь, свои заботы. Живым живое. Может и вспомнят когда бабку Варю, да поплачут, а всё одно дальше жить надо.
Наотрез отказался Миша к детям ехать. Ни к дочери не поехал, ни к сыну. Мол, пока на своих ногах хожу, в своём доме жить буду, а дальше видно будет. Хоть и старый я, а руки с ногами пока ещё шевелятся.
С Володей вроде и ссоры уже нет, но и до мира далеко. Иной раз мирно сидят, чаевничают, разговоры разговаривают. А в другой раз словно найдёт что на Мишку. То ли полнолуние тому виной, то ли новолуние. Начинает свою песню, дескать, было ведь у вас, Вовка! Сейчас- то признайся, не таи в себе.
Разругаются опять в пух и прах, разойдутся каждый по своим домам, и сидят каждый в своих думках.
Ненамного пережил Миша Варвару. То ли возраст тому виной, а может сам себя изнутри съел горем своим.
Февраль лютовал, вьюжил и метелил. Когда поутру не увидел Володя дыма из трубы, переживать стал. Они тогда опять поругались, почти неделю не разговаривали. Володя выйдет на улку, глянет, что топится печка у Мишки, и на душе спокойно делается. Значит, живой Мишка. Скоро мириться придет.
В тот день почти до самого обеда выглядывал Володя. Может проспал Мишка? Может раньше истопил печку-то? Может тепло у него, решил не топить? А у самого тошно на душе, муторно. Накинул куртейку, да поволокся к брату.
Снегу намело много, не так-то просто пробраться. Это летом хорошо, раз, и на месте. А сейчас лопата поперед идет, а потом уж и человек следом телепается.
Холодный уж был Мишка-то. То ли оттого, что вьюшка открыта всю ночь была и дом выстыл, то ли потому, что лежал не один час.
Ох и вьюжило в день похорон! Завихряло так, что следом исчезала дорога. Трактор впереди катафалка шел, иначе и не проехать было.
Копачи все руки себе отбили, покуда выкопали могилку. И не смотри, что с генератором работали, да с оборудованием. Кабы как раньше, рученьками рыли, так и не управились бы быстро.
Люди шептались, мол, даже погода лютует, не хочет Мишку принимать. А еще шептались о том, что место Мишкино другой покойник занял. Он должен был рядом с Варей лечь, да опередила его женщина, что раньше в деревне жила. Из города ее привезли аккурат за пару дней до того, как Мишка помер.
Оградку Варе не стали под зиму ставить. Побоялись, что снегом раздавит ее. Решили, что весной, к родителям все и облагородят.
Кабы местные копали могилку, не позарились бы на это место. А чужим копачам какое дело? Идет рядок, место свободное, вот и вырыли, и похоронили.
Старики потом разговаривали меж собой, мол, вон как обиделась на Мишку Варвара! Даже место рядом с собой не придержала, чужому человеку уступила. Мол, и на кладбище не захотела она с ним рядом лежать, и на том свете решила она свободной быть, без Мишки.
Видать за всю жизнь надоел он ей, хуже горькой редьки.
И то правда. Сколь терпеть можно было?
Лежат теперь, полеживают. Хоть и не далеко друг от друга, а всё одно не вместе, порознь.
А деревня всё так же угасает. Покосившиеся заборы, заросли бурьяна на бывших огородах, редкий дымок над домами. Да и домов жилых осталось - по пальцам пересчитать можно.
По весне, едва сошёл снег и чуток обыгало, Володя пошёл чистить могилки. Зашёл к матери, к отцу, к жене. Пока на одной лавке посидел, пока на другой. Со всеми поговорил мысленно.
У Вариной могилки задержался, постоял, да к Мишке пошёл.
Молча курил, мысленно с братом разговаривал.
– Не было меж нами дружбы, Мишка. Всю жизнь и меня ты виноватил, и Варваре кровушку пил. И на старости не успокоился, всё правды требовал. А правда, Мишка, она ведь в том, что не было ничего меж нами. Тебя, дурака, она всю жизнь любила. И за что такое счастье тебе выпало, братка? Кабы меня кто так любил, как тебя твоя Варвара, так я бы на руках её носил. Лежите теперь, полеживаете. Вы уж хоть там не ругайтесь, Мишка. Помиритесь как-нибудь. Поди простит она тебя?
И словно сама себе ответил Володя:
– Простит, куда она денется? Всю жизнь прощала, а уж после смерти и вовсе, грех не простить. Ну лежи, братка. Прости, коли что не так. И ты, Варя, прости.
Ветер колыхнул прошлогоднюю траву, качнул ветки молодой ивы, что сама собой выросла у края кладбища. Словно с помощью природы ответил Миша брату, мол, прости и ты, Вовка.
Где‑то в деревне, залаяла собака. Володя вышел за территорию кладбища и тихонько пошёл домой.
А домой ли? Даром ли говорят, что на земле мы все в гостях, а домой потом, после смерти попадаем?
Конец.
Спасибо за внимание. С вами как всегда, Язва Алтайская.
Я в