Гоголь сжёг второй том «Мёртвых душ» и остался в школьных учебниках как нервный мистик, не от мира сего. А я открыла его письма матери и обалдела: десять лет этот мистик с пером содержал заложенное имение, платил за институт трём сёстрам и торговался с издателями за каждый тираж. И Гоголь-менеджер мне нравится куда больше, чем Гоголь-страдалец.
Нас в школе учили двум Гоголям. Первый: украинский сказочник, весёлый автор «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Второй: поздний страдалец, мистик и постник, уморивший себя голодом перед смертью. Между ними огромный кусок жизни выпадает целиком.
Этот миф не из воздуха. Его собирали Белинский и Аксаковы при жизни Гоголя, потом Плетнёв, потом биографы конца XIX века. Сам Гоголь под конец старательно подкидывал материал: писал о «болезни души», о постах, о невозможности писать.
Но между 1828 и 1845 годом этот «не от мира сего» человек наладил себе столичную карьеру, жильё, кормление семьи и связи с людьми, которые могли ходить к императору. Это была двадцатилетняя мужская работа. А нам про эти годы рассказывают, как он боялся смерти и видел чертей в зеркалах. По-моему, такое упрощение уже ближе к подмене. Почему мы так легко согласились забыть половину человека?
Если отмотать к самому началу: в декабре 1828 года девятнадцатилетний Николай Гоголь приехал в столицу из Нежинской гимназии с другом Данилевским. Приехал на авось. Никто его в Петербурге не ждал, приглашения не было, плана не было тоже.
Берём калькулятор и смотрим, куда он попал. Двухкомнатную квартиру у каретника Иохима на Большой Мещанской снимали за 80 рублей в месяц, «за одни стены, дрова и воду», как писал Гоголь матери. Через полгода, когда он поступил в Департамент государственного хозяйства, ему платили 30 рублей в месяц жалованья. Чувствуете разницу? На одну зарплату младшего чиновника в Петербурге невозможно было даже снять угол.
При этом он в том же 1829 году издал за свой счёт поэму «Ганц Кюхельгартен» под псевдонимом В. Алов. Столичные критики разнесли её в пух. Гоголь обошёл книжные лавки, скупил остатки тиража и сжёг их в номере гостиницы (сжигать рукописи он начал, как видим, задолго до «Мёртвых душ»). Потом сел на пароход и на деньги матери уехал в Любек передохнуть от позора.
Это место меня поражает. Взрослый мужчина на его месте в окно выбросится. А девятнадцатилетний провинциал возвращается и идёт устраиваться чиновником. Прямо с первого дня в столице после позора. В апреле 1830 его переводят в Департамент уделов помощником столоначальника, к жалованью добавляют ещё двадцать рублей, и в кармане уже пятьдесят в месяц.
Дальше трамплин за трамплином. К весне 1831 года он преподаёт историю в Патриотическом институте благородных девиц. К 1834 становится адъюнкт-профессором всеобщей истории в Петербургском университете. На его лекции один раз приходят Пушкин с Жуковским.
За шесть лет, без стартового капитала и без связей, провинциал из Нежина дорос до университетской кафедры. Кто-то ещё будет рассказывать мне, что он не от мира сего? А ведь это только половина дела — в Полтавской губернии, в Васильевке, сидела сорокалетняя вдова с четырьмя дочерьми.
Отец Гоголя умер в 1825, когда старшему сыну было шестнадцать. Единственный брат Иван умер ещё раньше, мальчиком. С тех пор единственным мужчиной в доме числился студент Нежинской гимназии.
На имении висели долги, земля закладывалась и перезакладывалась. Старшая Мария вышла замуж за соседа и уехала в своё. Три младшие, Анна, Елизавета и Ольга, оставались на шее матери.
И вот что Гоголь делает, когда сам только встаёт на ноги. В 1832 году, едва устроившись учителем в Патриотический институт, привозит в Петербург Анну и Елизавету. Сестёр зачисляют на казённый счёт по его протекции, как сестёр преподавателя. Перед тем как сдать девочек в строгий институт, он неделю водит их по театрам, зверинцу и музеям, как бы развлекая авансом. Лиза боится темноты, и брат сидит у её кровати со свечой каждый вечер, пока она не заснёт, без единой шутки.
Кстати, не по теме, но меня всегда поражало. Человек, который сжигал рукописи и писал в дневниках о муках души, слал матери в Васильевку совершенно приземлённые инструкции по хозяйству. Вплоть до сроков огорода и цены соседского сена. Читаешь эти письма подряд с «Мёртвыми душами» и видишь двух разных людей.
Ольгу, младшую, тоже вытащил и пристроил. Приданое сёстрам собирал из всего, что приходило: гонорары за книги, часть университетской зарплаты, царские пособия. А мать в 1830 году жалуется в письме, что сын «слишком много тратит на книги». Вот кто на самом деле был главным транжирой в семье. А он в это время считал копейки на квартиру.
Считал — и при этом умел продавать то, что писал. 19 апреля 1836 года в Александринском театре премьера «Ревизора». Пьесу заметил Николай I, был на первом представлении, смеялся. Через несколько месяцев Гоголь берёт императорский подарок и уезжает в Италию. В 1839 году Жуковский выбивает ему ещё одно пособие, пять тысяч рублей. Десять годовых жалований армейского полковника.
Но одними подачками дела не делаются. «Мёртвые души» вышли в апреле 1842 года в Москве. Гоголь лично переписывался с Плетнёвым и Погодиным по тиражам, следил за ценой экземпляра, разбирался с цензурой. В его письмах рядом с фразами про мистерии творчества сидят фразы про типографские листы и про то, кому какой процент с продаж. Никаких мечтаний, сплошная бухгалтерия.
Венец всей карьеры: 1845 год. Фрейлина Александра Смирнова-Россет, его близкая подруга, идёт к Николаю I и уговаривает императора назначить Гоголю пенсию, тысячу рублей в год на три года. Официально: чтобы не бросил «Мёртвые души». А на деле чтобы закрыть долги имения и обеспечить сестёр.
Вот эта деталь меня цепляет больше всего. Император назначает писателю пенсию, потому что к нему пришла дама с просьбой, которую невозможно отклонить. А дама пришла потому, что Гоголь годами выстраивал такие связи через нужных подруг и покровителей.
Моя внутренняя свекровь негодует от души: «Нервный мистик, говорите? За двадцать лет человек построил систему, которая кормила его мать и сестёр даже когда сам ничего нового не печатал». Вот такие бывают мистики.
Тут надо договорить про другую сторону. Гоголь действительно был невротик. Жил в чужих домах, то у Погодина, то у графа Толстого, то у Смирновой. Собственной квартиры к концу жизни так и не завёл. В 1852 году умер в съёмной комнате на Никитском бульваре.
В посмертной описи имущества: сорок три рубля восемьдесят восемь копеек. Обноски, старое пальто, полотенца. Из ценного только золотые часы Жуковского, переданные как память о Пушкине. Это тоже правда.
Но тут надо договорить. У его друга Шевырёва на руках оставалось больше двух тысяч рублей. Гоголь отдал эти деньги на бедных студентов Московского университета и своими уже не считал. Шевырёв так и не вернул их наследникам. За двадцать лет Гоголь заработал немало, просто успел раздать до смерти.
Про второй том скажу отдельно: да, сломался. Но к 1852 году Анна и Елизавета были взрослыми образованными женщинами, Ольга при матери в Васильевке, долги имения частично погашены. Главное дело он успел.
Одного мифа на другой менять смысла нет, Гоголь не был только менеджером. Мистика и невротика, сжигателя рукописей я не отменяю. Но рядом двадцать лет жил другой человек: тот, кто торговался за квартиру и выбивал должности, кто устраивал сестёр и умел договариваться с императором через правильных женщин.
Поднимите руку, у кого в семье есть такой родственник. Старший сын или дочь из многодетной провинциальной семьи, которые уехали в столицу и потянули за собой всех. Они платили за сестринские свадьбы и закрывали родительские долги. А сами ютились в съёмных углах и копили рублями на приданое. Такие люди есть в каждом втором семейном альбоме, просто про них не пишут биографий.
У Марии Ивановны Гоголь-Яновской такой сын был один. Я для себя решила так: Гоголь был старшим сыном большой семьи, который сделал то, что от него ждали, а всё остальное получилось попутно. А вы?