4 ноября 1836 года Пушкин вскрыл конверт и прочитал то, после чего нормальный человек бежит к друзьям, к жене, к кому угодно. Он не побежал никуда. Сложил письмо, убрал в стол и молчал 85 дней. А потом вышел на Чёрную речку с пистолетом.
Мы привыкли к красивой версии: оскорбили честь жены, вспыхнул, вызвал негодяя, погиб. Удобная история для учебника. Но если разложить последние месяцы Пушкина по дням, всё смотрится иначе. Никакой вспышки не было. Пушкин шёл к развязке долго и тихо, и возвращаться с Чёрной речки живым он не планировал.
Петербург, 1836. Поэт в долгах, жена под прицелом
Чтобы понять, что произошло в ноябре 1836 года, нужно увидеть, в какой точке находился Пушкин к тому моменту. Петербург, осень, долги. По разным оценкам, он задолжал от 60 до 120 тысяч рублей. Журнал «Современник», запущенный в том же году, набрал жалкие 600 подписчиков, деньги утекали, а семья росла.
Наталья Николаевна блистала при дворе. Двадцать четыре года, красавица, мать четверых детей. Николай I относился к ней с демонстративным вниманием, и это создавало двусмысленность: царское расположение одновременно защищало и компрометировало. А рядом появился Жорж Дантес. Молодой наглый французский офицер, усыновлённый голландским послом бароном Геккерном, он ухаживал за женой Пушкина так открыто, что об этом шептался весь город.
Вот это расстановка сил. Поэт в долгах, жена под прицелом сплетен, и весь Петербург наблюдает. А теперь представьте, что в этот момент вам приносят конверт.
Диплом рогоносца. Шутка с двойным дном
4 ноября 1836 года Пушкин и несколько его знакомых получили анонимные письма. Вяземские, Карамзины, Виельгорские. Письмо было составлено на французском языке и выглядело как шутовской «диплом»: Пушкину присваивалось звание «коадъютора великого магистра Ордена Рогоносцев». Звучит как дурная шутка. Но шутка была с двойным дном.
«Великий магистр» намекал на графа Нарышкина, чья жена была известной любовницей Александра I. Параллель прозрачная. При Александре жена Нарышкина принадлежала царю; при Николае, считалось, жена Пушкина — Николаю. Все это знают, все делают вид, что не знают. А конверт получил не только Пушкин. Если бы письмо пришло ему одному, ещё можно было бы промолчать, но когда то же самое читают твои друзья и знакомые, молчание превращается в согласие.
На следующий день, 5 ноября, Пушкин вызвал Дантеса на дуэль. Быстрая резкая реакция, без колебаний. Но дальше начинается то, о чём в школе не рассказывают.
Барон Геккерн, приёмный отец Дантеса, попросил отсрочку. Потом ещё одну. Две недели между домами бегали посредники, Жуковский отчаянно пытался погасить конфликт. А потом Геккерн вытащил из рукава козырь: объявил, что Дантес давно влюблён в Екатерину Гончарову, сестру Натальи Николаевны, и просит её руки. Мол, всё это время ухаживания были адресованы не жене, а свояченице. Циничный ход. Но он сработал.
Пушкин отозвал вызов 21 ноября. Наверное, он сам не верил в эту версию. Но формально повод для дуэли был снят: Дантес женится на сестре жены, конфликт исчерпан, все спасены. Так думали все вокруг. Пушкин, подозреваю, так не думал.
Свадьба, которая ничего не решила
10 января 1837 года Дантес и Екатерина Гончарова обвенчались. Казалось бы, точка. Но точки не получилось.
Я перечитывала воспоминания современников об этих январских неделях, и вот что меня поразило: Дантес не просто продолжал ухаживать за Натальей Николаевной после свадьбы. Он делал это демонстративнее, чем раньше. На балах подходил к ней, танцевал, оказывал знаки внимания, которые не оставляли сомнений ни у кого из присутствующих. Теперь он был членом семьи, мужем сестры, и это давало ему формальный повод для близости. Гениальная подлость, если подумать.
А Пушкин молчал. Вот что самое важное в этой истории. Не устраивал сцен, не жаловался друзьям, не искал сочувствия. Вяземский и Жуковский, которые активно участвовали в разрешении ноябрьского кризиса, о новом витке узнали слишком поздно. Пушкин вёл это дело один, как человек, который уже принял решение и не нуждается в чужих советах.
Его письмо к Геккерну от 26 января я перечитывала раз пять, и руки сжимались сами. Он пишет спокойно. Почти вежливо. Называет Геккерна сводником, обвиняет в том, что тот руководил ухаживаниями Дантеса за Натальей Николаевной. Каждое слово выверено так, чтобы адресат не мог ответить ничем, кроме вызова. И именно эта вежливость звучит страшнее любого крика: человек не кричит, когда злится. Он кричит, когда ещё надеется. А Пушкин в этом письме уже не надеялся.
Ловушка без выхода
Вот что мне не даёт покоя. Почему он молчал эти 85 дней? Почему не обратился к друзьям, когда свадьба Дантеса с Екатериной ничего не изменила?
Есть версия простая: гордость. Пушкин не из тех, кто жалуется. Но я думаю, дело глубже. В системе дворянской чести того времени мужчина, чью жену публично компрометируют, попадает в ловушку. Заговорит о проблеме — сразу её признает. Пожалуется царю — распишется в бессилии. Уедет из Петербурга — это прочтут как бегство. А если останется и смолчит, все решат: анонимка попала в точку.
Любое действие, кроме одного, делало его проигравшим. Единственное, что возвращало ему контроль над ситуацией, это дуэль.
Не потому что он хотел убить Дантеса. А потому что это был единственный язык, на котором дворянин мог сказать: «Я не согласен. И я готов за это умереть.»
Мне иногда говорят: он мог поступить иначе. Мог уехать в Михайловское. Мог подать прошение об отставке. Мог, на худой конец, переждать. Всё это правда. Выходы были — если смотреть со стороны. Но для Пушкина с его понятием о чести, с его характером, с его положением при дворе каждый из этих «выходов» был хуже смерти. Не в метафорическом смысле. В буквальном: он предпочёл Чёрную речку.
27 января 1837 года, у Комендантской дачи, Пушкин стрелялся с Дантесом. Секундантом поэта был его лицейский товарищ Константин Данзас. Пуля попала Пушкину в правую часть живота и раздробила крестец. Через два дня, 29 января, в квартире на набережной Мойки, его не стало.
Вердикт
Возвращаюсь к этой истории — и думаю об одном и том же. Не о Дантесе, не о Геккерне, не об анонимных письмах. Я думаю: а если бы рядом нашёлся хоть один человек, которому он мог бы сказать правду? Не Жуковский с его «давайте всё уладим». Не Вяземский с его осторожностью. А кто-то, кто просто спросил бы: «Саша, ты в порядке?»
Но такого человека не нашлось. Или Пушкин не позволил ему найтись.
Я не знаю, что хуже: система, которая загоняет человека в угол, или гордость, которая не даёт из этого угла попросить о помощи. Наверное, и то, и другое одновременно. И мне кажется, это ощущение знакомо не только людям XIX века.
Пушкин не скрывал правду от всех. Он выбирал. Между унижением и смертью он выбрал смерть. Можно уважать этот выбор. Можно считать его ошибкой. А можно задать себе вопрос, который мне не даёт покоя с тех пор, как я впервые прочитала его последнее письмо: смогли бы вы жить с тем, от чего он предпочёл умереть?