Друзья! Организаторы конкурса наконец-то милостиво кивнули и сказали: -- Можно!
С радостью публикую для вас свое произведение, которое получилось за семь дней непрерывной работы.
назад Глава 3 вперед
Тропинка опять принялась за свое и повела по кругу. Димон уже не злился – доперло, что остров так устроен: сделал дело и иди себе – думай. Ну, думать, так думать. Спешить некуда.
Путник плелся по тропе глазея по сторонам, в надежде высмотреть говорящего зайца. А вдруг не соврал баловник Кузька.
Солнце незаметно перевалило за полдень, потом начало клониться и к закату. Дмитрий всё шёл. Совсем в сумерках он приметил стог сена на краю небольшой пролесины.
- О, отель «Стог». Одна звезда, зато совершенно бесплатно и в лоб никто не даст.
Повалился в мягкое сено и жадно втянул ноздрями запах сладкой медуницы. Так пахло в детстве, летом, на даче бабушки и деда. Дмитрий немного повозился, закрыл глаза и заснул.
* * *
Его разбудили птицы. Они устроили такую перекличку на весь лес – что твой хор Пятницкого.
Димон повалялся ещё немного, наслаждаясь птичьим пением, выбрался из стога и, с хрустом, потянулся.
- Ого, руки заработали! Живём, братцы!
Он сгреб сено в охапку, подбросил, захохотал.
- Слушаются! Твою мать, слушаются! Спасибо дуб! Эй, дуб! Если ты меня слышишь, спасибо тебе! Я больше не буду пинаться. Обещаю!
Он радостно припустил по тропинке, гадая, какая встреча ждет его сегодня…
Лес расступился, и перед ним открылось болото: мерзкая жижа, инфернальные жабы на чахлых кочках и пугающий черный туман, отчетливо пахший гнилью.
- Фу, гадость какая. Что там Кузька бормотал: «Аще узришь болото - не обходи его стороной, не перепрыгивай, а прямиком ступай. Оно перед тобою расступится». Ведь врал, подлец! Сто процентов врал. Не полезу!
Тропинка, однако, настойчиво тянула его вперед.
- Ну, дурацкий же совет! Пропаду зазря!
Ноги зачесались, зазудели и сами шагнули в трясину.
Бульк! Правая нога провалилась по колено сразу. Чпок! Левой он попытался упереться в кочку, но та предательски ушла в зловонную зеленую слизь. Бесславная попытка высвободиться и вот он уже по грудь в трясине.
- И в чём прикол? Остров! Ты меня сюда заманил, чтобы утопить? Странная шутка. Не смешная. Помогай давай, раз тебе так надо было, чтобы я болото перешёл.
Дерево, на другой стороне, охнуло, заскрипело и протянуло ему свою ветвь. Дмитрий забился, по миллиметру подтягивая тяжелое тело, чтобы дотянутся до кончика. Болото завыло и чмокнуло, выпуская свою жертву. Он ухватился за ветку и пополз по-пластунски.
Добрался до твердой земли, перевернулся на спину, отдышался и начал рассуждать:
- Так, острову зачем-то надо, чтобы я оказался на этой стороне болота. Допустим! А зачем?
Над головой, в ветвях, ухнул филин.
- Ты мне угрожаешь что ли? Или что?
Филин показался, посветил глазами-фарами, махнул крылом и медленно полетел в глубь леса.
- Мне туда? Ну, ладно! Туда, так туда.
Дмитрий поднялся.
- Твою мать! Экипировке совсем хана.
В трясине, он мало того, что утратил второй сапог, но и жалкие остатки формы окончательно превратились в лохмотья, которые больше обнажали, чем скрывали мокрое, грязное тело.
- Нет, друзья, так не пойдет. Это какое-то восемнадцать плюс получается, причем мерзкое и вонючее. Надо одежонку какую раздобыть. Да и помыться не помешает. У вас народ хоть и сказочный, а все же живые души. Зачем им на такое смотреть?!
Филин сделал круг над верхушками деревьев, вернулся и начал призывно семафорить глазами.
- Да что ты от меня хочешь, птица? Ну, пойдем!
Филин вел его в сторону от тропинки, туда, где деревья расступались и намечался просвет.
- Что там у тебя такое? Река? Да, ладно! Вот это вовремя. А то я сам на лешего похож.
Вдоволь наплескавшись в теплой воде и кое-как отмывшись, Дмитрий выбрался на берег волоча за собой остатки штанов.
- Может ими обмотаться как-то – он растянул в руках свое рубище, зияющее затейливыми дырами.
- Сейчас просушу, подвяжу. Может и сойдет.
Он встряхнул штанами и оттуда со звоном выпала медная пуговица.
- О, бабкин подарок. А ты зачем?
Пуговица немного покрутилась на камне, потом упала плашмя и полыхнула белым светом.
Дмитрий на мгновенье зажмурился, затем осторожно приоткрыл один глаз – на камне лежал вещмешок. Нормальный такой, армейский, с брезентовыми лямками и завязками. У него был точно такой же в Суворовском училище.
- Не фига себе! Стоящие, выходит, у бабки подарки!
Развязал шнурки и вытряхнул содержимое.
Внутри оказалась длинная, белая, льняная рубаха, красный вышитый сарафан, кокошник, расшитый мелким речным жемчугом и чудовищного размера лапти.
- В смысле? Да вы прикалываетесь, что ли? Я это не надену!
Лес зазвенел, из травы поднялась жужжащая армия шмелей, приятель филин угрожающе заухал где-то ветвях.
- Ладно! Ладно!!! Устроили мне тут!
Дмитрий натянул рубаху – она оказалась длинной, почти до пят. Сверху надел нарядный красный сарафан. Натужно кряхтя, кое-как пристроил лапти. Без привычки задача оказалась не простой.
- Кокошник не надену! Хоть убейте! Ну что это за корона на лысой башке? И так уже дурак-дураком. Пацаны бы увидели – со смеху сдохли.
Он запустил кокошником в кусты, но тот вернулся бумерангом и точнёхонько сел на голову.
- Не надену сказал!
Сорвал навязчивый головной убор и попытался сунуть в вещмешок. Кокошник вывернулся и вернулся на место.
- Да ёк-макарёк! – зарычал Дмитрий – Ваша взяла! Кокошник, так кокошник. Будет у вас по острову бродить краса-девица в лаптях сорок седьмого размера и с небритой мордой. Вам же позориться!
* * *
Долго ли, коротко ли, но, подгоняемый филином, путник дошел по тропинке до потаенной чащи леса. Там, скрытый двумя гигантскими камнями спрятался древний колодец. С первого взгляда было видно, что это не просто источник воды. Сложенный из камней, заросших мхом, он поскрипывал резной уключиной и светился неземным голубоватым светом.
- Вы сюда меня вели? – догадался Дмитрий. – Он главный тут, да? А там вода не отравленная? И, вообще, вода ли это?
Из колодца послышался мужской и женский смех, заиграла губная гармошка, восторженно завизжал ребенок.
Дмитрий осторожно приблизился и заглянул.
В светящейся голубой поверхности он увидел не свое комичное отражение, а почти забытые, полустертые памятью лица родителей.
Отец - в военной форме, с погонами капитана, мама - в белом халате, с красным крестом на рукаве – как на старой фотографии, которую он всюду таскал с собой. Родители махали ему, улыбались.
- Димка! - сказала мама. - Какой ты огромный!
- Сын! Мы по тебе скучали.
У Дмитрия запершило в горле: - Мам... Пап... Как?
- Ты не бойся, малыш! Мы здесь. Мы всегда с тобой.
- Как там бабушка? Как дед?
У него перед глазами понеслись воспоминания… Как к нему, пятилетнему, опустился на корточки папин друг в военной форме и сказал, что мамы с папой больше нет - погибли при исполнении интернационального долга. Как он орал и бился в истерике. Как бабушка плакала, а дедушка молча гладил его по голове.
Потом он рос и злился на весь мир. Кричал на деда: «Они меня бросили! Они не имели права умирать!» Бабушка очень старалась, а он не мог успокоиться, отпустить. Лез в каждую уличную драку. Старики не могли справиться с его яростью и отдали в Суворовское училище – верили, что там не дадут наделать бед. Он любил их, конечно любил, но бывал редко. Все отмазывался учебой, потом службой. А на самом деле невыносимо было видеть, как они стареют и скоро тоже уйдут. Он не в силах перенести еще одну потерю. Пусть уж так, издалека.
- Пап... Мам... Я так люблю вас! Я так скучал! Простите меня. Я был дурак. Глупый балбес. Я не должен был на вас злиться. Вы не виноваты. И меня вы любили. Я знаю.
Глаза защипало и по лицу полилась вода. Он потрогал щеку пальцем. Слезы!
- Ты сам себя прости, - сказала мама. - И бабушку с дедушкой не забывай. У них никого больше нет – только ты.
- Я знаю! – мотнул головой Дмитрий. – Я все знаю! Они меня учили... всему. Дед – вере, бабушка - истории. Я на них опираюсь каждый день.
- Молодец! Горжусь тобой.
Сияние в колодце начало меркнуть. Родители помахали ему, улыбнулись, но их лица постепенно таяли, растворялись в синеватом свете.
- Не уходите! - закричал Дмитрий. – Не оставляйте меня!
- Мы всегда с тобой, сынок, - донеслось из глубины. – Всегда! Мы часть тебя…
Колодец погас.
Дмитрий стоял на коленях уперевшись лбом в камень и рыдал, наверное, впервые во взрослой жизни.
- Простите, - шептал он. - Простите меня, дурака.
Он не знал, сколько прошло времени: может, час, а может целый день. Что-то поменялась внутри. Было ощущение, что душу омыли в чистом роднике.
Шмыгнул носом, вытер лицо подолом сарафана, поправил съехавший кокошник:
- Ладно, веди – сказал он тропинке – Я понял!