РАССКАЗ. ГЛАВА 2.
Август в Нижних Ключах выдался на диво тёплым — таким тёплым, что бабки на лавочках снимали платки и грели кости прямо в ситцевых халатах. Яблоки в садах налились раньше срока, тяжёлые ветки клонились к земле, и падалины хрустели под ногами, когда Катя шла на ферму или к почте. Пахло медовым спасом, прелыми листьями и чем-то ещё — тем самым августовским, что не описать словами, а только запомнить навсегда.
Катя помнила этот запах. Потом, через много лет, она будет вдыхать его и каждый раз вздрагивать — как от удара током.
Она ждала. Ждала так, как ждут только в двадцать лет, когда кажется, что время — резиновое, что его можно растянуть, если очень сильно захотеть, и тогда минуты превратятся в часы, а часы — в вечность. Она перестала считать дни после того, как их число перевалило за семьсот. Просто знала: скоро. Скоро он вернётся. По утрам просыпалась с этой мыслью, засыпала с ней, и даже во сне он снился ей — живой, настоящий, с чёлкой, которую он смахивает ладонью, с его шершавыми ладонями и запахом табака и сена.
Она приготовила ему сюрприз. В тайне от всех — даже от Витьки, даже от свекрови — она перешила свою старую куртку в новую, на рыбьем меху, который выменяла у заезжего охотника за три банки тушёнки. Куртка получилась — загляденье: тёмно-зелёная, с карманами на молнии, тёплая. Катя повесила её в шкаф, на плечики, и каждый день заходила посмотреть: не сбился ли мех, не отпоролась ли пуговица. Она думала, как Серёжа обрадуется, как наденет, как обнимет её в этой куртке и скажет: «Спасибо, Катюха, ты у меня самая лучшая».
Она не знала, что Серёжа вернётся в другой куртке — кожаной, чёрной, купленной Светкой в городе за полторы зарплаты. И что говорить он будет не ей.
***
Двадцать третьего августа Катя как обычно встала в четыре утра, пошла на ферму. День обещал быть тяжёлым — две коровы заболели маститом, ветврач приехать не мог, сказал по телефону: «Колите антибиотики, сами справитесь». Катя колола, мыла, доила, возилась в соломе до обеда, пока спина не загудела и руки не онемели.
В три часа дня она вышла с фермы, сняла резиновые сапоги, переобулась в кеды. Солнце пекло не по-августовски, и пыль на просёлке стояла столбом. Она решила зайти к тёте Зине на почту — спросить, нет ли письма. Последнее письмо от Серёжи пришло неделю назад, странное, какое-то пустое: «Скоро буду. Жди. Целую». И ни слова про любовь. Катя уже привыкла, но всё равно каждый раз искала между строк что-то, чего не было.
Тётя Зина встретила её на крыльце. Лицо у почтальонши было странное — не радостное, не грустное, а какое-то… виноватое, что ли. Как у кошки, которая разбила чашку и теперь ждёт наказания.
— Катерина, — сказала она, — а ты знаешь?
— Что? — Катя замерла.
Тётя Зина помялась, переступила с ноги на ногу, посмотрела в сторону тракта, откуда обычно приезжали машины.
— Да так, — сказала она. — Ты иди домой, отдохни. Вечером, может, новости будут.
Катя не поняла, но переспрашивать не стала. Пошла домой. По улице, мимо бабкиных лавочек. Бабки сегодня не сидели — расселись по домам, и это было странно. В деревне, если бабки не на лавочках, значит, случилось что-то из ряда вон. Либо похороны, либо скандал, либо приехал кто-то важный.
Катя ускорила шаг.
Возле её калитки стоял Витька. Он курил, щурился на солнце и мял в руках кепку — мял так, будто хотел её задушить.
— Вить, что случилось? — спросила Катя.
Витька выбросил сигарету, притоптал ногой. Посмотрел на неё — долго, тяжело, как смотрят на больного, которому ещё не сказали диагноз.
— Кать, — сказал он. — Ты только не реви.
— Я не буду, — ответила она, хотя внутри всё сжалось в тугой холодный ком. — Говори.
— Серёга приехал, — выдохнул Витька. — Час назад. На белой иномарке. С бабой.
Катя смотрела на брата и не понимала слов.
«С бабой» — это как? С матерью своей? С тёткой какой?
Соседкой?
— С какой бабой? — спросила она спокойно, даже слишком спокойно.
Витька отвернулся. Ударил кулаком по столбу калитки — не сильно, так, для острастки.
— Со Светкой Королёвой. С нашей. С одноклассницей. Она из города приехала. Говорят, они там вместе жили. Теперь вот припёрлись. Всю деревню собрали. Стоят у его дома, целуются при всех.
Катя не заплакала.
Не закричала. Она постояла секунду, повернулась и пошла — не к дому, а в другую сторону, к околице, туда, где начинался берёзовый колок.
Витька кинулся за ней, схватил за руку.
— Кать, куда ты? Ты давай я с ним поговорю! Я ему морду набью, собаке!
— Не надо, — сказала Катя. — Отпусти.
— Кать!
— Отпусти, Вить.
Он отпустил. Она пошла. Шла быстро, почти бежала, пока не скрылась за поворотом, где старая ива склонялась над канавой. Там она остановилась, прижалась спиной к шершавому стволу и медленно сползла вниз. Села прямо в крапиву, обхватила колени руками и замерла.
В голове было пусто. Ни мыслей, ни слёз, ни боли. Только белый шум, как у старого телевизора, который не ловит ни одного канала. Она сидела, смотрела на муравья, ползущего по её кеду, и думала: «А у муравья есть муж? Или он тоже ушёл к Светке?»
Это была глупая мысль. Глупая, как всё, что происходит в бабьей голове, когда жизнь разлетается на осколки.
Она просидела так, наверное, час. Может, два. Солнце сползло к закату, тени вытянулись, и где-то вдалеке залаяла собака.
Катя поднялась. Ноги затекли, платье промокло от росы. Она отряхнулась, поправила волосы и пошла обратно в деревню — не домой, а к Серёжиному дому, туда, где стояла белая иномарка.
Она не знала, зачем идёт.
Может быть, чтобы убедиться. Может быть, чтобы плюнуть в лицо. А может быть — чтобы упасть в ноги и умолять. Она не знала. Она просто шла, как на привязи, и ноги сами несли её по знакомой улице, мимо дома тёти Зины, мимо колодца, мимо старого клёна, под которым они с Серёжей целовались в первый раз.
Вот и его дом. Калитка открыта. Во дворе — белая «Тойота», блестит на солнце, как игрушка. На крыльце — люди. Свекровь, Антонина Васильевна, стоит с поджатыми губами, смотрит в сторону. Соседи — дядя Петя, тётя Клава, Любка с ребёнком на руках. И они.
Серёжа стоял посередине двора. Загорелый, возмужавший, плечи — шире некуда. Волосы коротко стрижены, не чёлка, а ёжик. На нём чёрная кожаная куртка, джинсы, ботинки — городские, начищенные. Он смеялся — громко, свободно, как не смеялся никогда в деревне. Рядом с ним — Светка.
Катя узнала её сразу.
Светка Королёва — высокая, яркая, с длинными волосами, крашеными в медный цвет, с ногтями, как когти, и в короткой юбке, которая даже для августа была слишком короткой. Она висела на Серёжиной руке, запрокинув голову, и тоже смеялась — тем самым смехом, с придыханием, которым она брала мужиков в городе.
Их никто не заметил. Все смотрели на Серёжу и Светку. Катя стояла за калиткой, и её никто не видел. Она была невидимкой. Призраком. Той, кого забыли.
Она хотела войти. Сделать шаг. Сказать: «Серёжа, я здесь. Я ждала. Два года. Семьсот тридцать дней. Я писала тебе письма, я стирала твои рубашки, я молилась на твою фотографию. А ты... ты с ней».
Но она не сделала ни шага. Потому что в этот момент Светка повернула голову, посмотрела прямо на неё — и улыбнулась.
Не зло, не насмешливо. А победно. Светка знала, что Катя здесь. Светка знала всё. И эта улыбка — спокойная, уверенная — сказала Кате больше, чем любые слова.
«Он мой. А ты — никто. Уходи».
Катя развернулась и пошла прочь. Медленно, не оборачиваясь.
Спиной она чувствовала, как провожают её взглядами — Светка, может быть, и другие. Ей было всё равно.
Она зашла в дом.
Закрыла дверь на засов. Сняла с вешалки ту самую куртку — зелёную, на рыбьем меху, которую шила для него. Погладила рукав, поднесла к лицу. Пахло тканью, потом и почему-то полынью — она полоскала её в травах, чтобы запах был приятным. Разжала пальцы. Куртка упала на пол.
Катя села на стул, посреди кухни, и долго смотрела в одну точку. Потом встала, подошла к буфету, достала бутылку самогона — мать оставила после очередного запоя. Налила полстакана, выпила залпом. Горло обожгло, в глазах потемнело. Она выпила ещё. И ещё.
Слезы пришли не сразу. Сначала была только тупая, глухая боль, как будто внутри что-то вырвали с корнем. А потом — хлынуло. Катя упала головой на стол, обхватила себя руками и завыла — глухо, страшно, как воют только в деревне, когда некому пожаловаться, когда все соседи слышат, но никто не придёт. Она выла до тех пор, пока голос не сел, пока в горле не пересохло, пока слёзы не кончились.
Потом она подняла голову, вытерла лицо подолом платья и сказала вслух — пустой кухне, выключенному телевизору, старой печке:
— Ничего. Я тоже так могу.
****
На следующий день Катя не пошла на ферму. Впервые за два года. Она сказала бригадиру по телефону (телефон был в сельсовете, один на всю деревню), что заболела. Бригадир поворчал, но отпустил.
Она сидела на крыльце, курила — курить она не умела, но купила пачку «Примы» у тёти Зины и дымила, как паровоз. Глаза красные, лицо опухшее, волосы нечёсаные.
Витька подходил несколько раз, садился рядом, молчал. Потом не выдержал:
— Кать, ну что ты делаешь? Плюнь на него. Он козёл.
Он не достоин тебя.
— А кто достоин? — спросила Катя. — Ты?
Витька покраснел, вскочил, хотел уйти. Катя поймала его за руку.
— Посиди. — Она посмотрела на него — внимательно, как смотрят на лошадь перед покупкой.
— Вить, а ты меня когда-нибудь замуж возьмёшь?
Витька замер. Сердце его заколотилось так, что, наверное, было слышно на соседней улице.
— Ты чего, Кать? Ты моя сестра. Двоюродная, но сестра.
— Троюродная, — поправила Катя. — Я уже узнавала. У нас с тобой общая прабабка. Церковь разрешает. И сельсовет разрешит. Мы не близкие родственники. — Она затянулась, закашлялась, выбросила окурок. — Я не хочу уезжать из деревни. Не хочу, чтобы бабки пальцем показывали: «Вон, брошенка». Не хочу, чтобы он — Серёжка — ходил и радовался, что я одна пропадаю. Я выйду за тебя, Вить. Назло ему. И мы будем жить. В этом доме. Растить детей. А он пусть со своей Светкой кукует.
Витька молчал. Долго. Так долго, что Катя уже пожалела о сказанном, хотела взять слова обратно. Но он вдруг встал на одно колено — прямо на доски крыльца, грязные, с занозами — и сказал:
— Кать, я тебя люблю. С детства люблю. Только боялся сказать. Ты такая красивая, умная, а я… я Витька, лесопилка.
Думал, не пара. — Он сглотнул. — Если ты согласна, я… я самый счастливый человек на свете.
Катя смотрела на него и впервые за два дня почувствовала что-то, кроме пустоты. Не любовь — нет, любовь кончилась вчера во дворе, когда Светка улыбнулась ей через калитку. Но что-то похожее на благодарность. На тепло. На желание не быть одной.
— Согласна, — сказала она.
И Витька — неуклюжий, долговязый, с большими ладонями и вечно отросшими волосами — заплакал. Заплакал так, как плачут мальчишки, которым вдруг подарили то, о чём они не смели и мечтать.
Катя обняла его, прижала к себе, погладила по голове.
— Только, Вить, — сказала она тихо, — ты уж будь мне хорошим мужем. Не как тот.
— Не буду, — пообещал он. — Я лучше умру, чем тебя предам.
Она не ответила. Она знала, что слова — это только слова.
Что любой мужик может предать. Но сейчас ей нужен был не верный муж. Ей нужен был свидетель. Зритель. Тот, кто увидит, как она выстоит.
Назло. И навсегда.
*****
Через три дня Катя и Витька подали заявление в сельсовет. Тётя Зина снова всплеснула руками, но промолчала — осадил её Витькин взгляд, тяжёлый, взрослый, как у мужика, который готов убить за свою бабу.
Свадьбу решили сыграть через месяц, в сентябре. Невеста в белом, жених в костюме — всё как у людей. Катя сама сошьёт платье, новое, не то, в котором она выходила за Серёжу. То платье она сожгла в печке на второй день после возвращения.
А пока она ждала. Ходила на ферму, доила коров, стирала, готовила. По вечерам сидела с Витькой на крыльце, смотрела, как солнце садится за колок. И не плакала. Ни разу.
Даже когда Серёжа проходил мимо их дома — специально, что ли, свернул с дороги — и посмотрел на неё долгим, виноватым взглядом. Катя не отвела глаз. Посмотрела прямо, спокойно, как смотрят на чужого. На чужого, который когда-то был своим, а теперь — никто.
— Привет, Кать, — сказал он тихо.
— Здравствуй, Серёжа, — ответила она.
— Слышал, ты за Витьку замуж выходишь.
— Выхожу.
Он помялся. Хотел что-то добавить — может быть, извиниться, может быть, объяснить. Но Катя встала, взяла Витьку за руку, потянула в дом.
— Заходи, Вить, чай пить.
И дверь закрылась перед самым Серёжиным носом.
Он постоял минуту, повернулся и пошёл прочь. В сторону белой иномарки, в которой его ждала Светка — накрашенная, пахнущая духами, чужая.
А Катя за запертой дверью выдохнула. Прижалась лбом к холодной стене и прошептала:
— Выдержу. Я всё выдержу.
Витька обнял её сзади, положил голову на плечо. И так они стояли — брат и сестра, жених и невеста, два человека, которые решили быть вместе не от большой любви, а от большой обиды.
Но разве это не любовь? Катя не знала. Может быть, узнает потом. А может быть, так и проживёт с этим вопросом до самой смерти.
****
На пятый день после возвращения Серёжи Катя пошла в сельсовет.
Она шла по улице, как идут на казнь — медленно, с прямой спиной, не глядя по сторонам. Бабки на лавочках замолкали, когда она проходила мимо, потом начинали шептаться с удвоенной силой. Но Кате было всё равно. Она перестала бояться чужих языков в тот момент, когда увидела Светкину улыбку через калитку. Страх ушёл. Осталась только голая, чистая решимость.
Тётя Зина сидела за своим столом, перебирала квитанции. Увидев Катю, поджала губы — она уже знала. В деревне всё знают на второй день.
— Катерина, — сказала она осторожно, — ты чего?
— Заявление хочу написать, — ответила Катя. — На развод.
Тётя Зина отложила бумаги, сняла очки, протёрла их подолом халата. Посмотрела на Катю долгим, бабьим взглядом — в котором было и сожаление, и уважение, и какое-то скрытое одобрение.
— Детей нет, имущества общего — тоже, — сказала она. — Быстро оформят. Только… ты подумала? Может, миром уладить? Он же мужик, глупый, баба городская охмурила.
Одумается ещё.
— Не одумается, — сказала Катя. — Да и не надо мне. Я не прощаю предательства.
Она села на стул, взяла шариковую ручку, которую тётя Зина протянула, и начала писать. Рука не дрожала. Буквы ложились ровно, как в школе. Она писала: «Я, Громова Екатерина Ивановна, прошу расторгнуть брак с Калитиным Сергеем Петровичем в связи с отсутствием семейных отношений и наличием другой женщины». Слово «измена» она не написала — зачем? Всё и так ясно.
Тётя Зина забрала заявление, поставила печать, сказала:
— Через месяц приезжай в районный загс. Там подпишут. Без мужа можно, он не нужен, раз он не против. Светка, говорят, уже документы собрала, они тоже расписаться хотят. Так что он препятствовать не станет.
Катя кивнула. Встала, поправила платок, вышла. На крыльце она остановилась, вдохнула полной грудью — пахло полынью и последними цветами. Свободой? Нет, свободой это не было. Свобода приходит позже, когда боль отпускает. Это было только начало пути.
Она пошла домой. Проходя мимо Серёжиного двора, не сбавила шаг. За калиткой стояла белая иномарка, из дома доносилась музыка — магнитофонная, городская, чужая. Катя не обернулась.
Через месяц развод оформили. Катя поехала в районный центр одна, на попутке. Витька предлагал сопровождать, но она отказалась: «Сама справлюсь». В загсе сидела сухонькая женщина с высокой причёской и голосом учительницы начальных классов. Она прочитала бумаги, посмотрела на Катю поверх очков.
— Жалеть не будете?
— Не буду, — ответила Катя.
Женщина вздохнула и поставила штамп. Красный, решительный. Катя взяла своё свидетельство о расторжении брака, сложила вчетверо и сунула в карман пальто. На выходе она встретила Серёжу — он входил в загс с папкой документов. Наверное, чтобы подать на брак со Светкой.
Они столкнулись на крыльце. Серёжа побледнел. Открыл рот, но ничего не сказал. Катя посмотрела на него — на его чёрную кожаную куртку, на новую стрижку, на золотую цепочку — и вдруг с удивлением поняла, что не чувствует ничего. Ни злости, ни обиды, ни жалости. Пустота. Как в вымершей деревне.
— Здравствуй, Серёжа, — сказала она.
— Кать, я… — начал он.
— Не надо, — перебила она. — Всё уже. Будь счастлив.
Она обошла его и пошла к дороге, где ждала попутка. Серёжа остался стоять на крыльце, глядя ей вслед. Она не обернулась.
****
Прошла ещё неделя. Катя жила одна — в доме свекрови, которая, узнав о разводе, только махнула рукой: «Всё божья воля, дочка. Ты не виновата». Но Катя понимала, что оставаться в этом доме дольше нельзя.
Это не её дом. Это дом женщины, чей сын её предал. Она начала присматривать себе избушку на краю деревни — старую, покосившуюся, которую можно было купить за бесценок. Но денег не было.
Витька приходил каждый день. Помогал по хозяйству — приносил дрова, чинил забор, возил воду. Он не говорил о любви, не лез с утешениями. Просто делал то, что должен делать мужчина, когда женщине плохо. Однажды вечером они сидели на крыльце, Катя курила — она так и не бросила, — и Витька сказал:
— Кать, я тут справки навёл. Про нас.
— Какие справки? — не поняла она.
— Мы с тобой родственники. Троюродные. По дальней линии. Наши прабабки — сродные сёстры. Священник говорит — можно венчаться, не грех. И сельсовет не запретит.
Она посмотрела на него долго, пристально. Витька был некрасив — высокий, нескладный, с большим носом и вечно лохматыми волосами. Но в его глазах была такая преданность, такое жертвенное обожание, что у Кати защемило сердце. Она вспомнила Серёжу — красивого, лёгкого, улыбчивого. И вспомнила, чем это кончилось.
— Ты не боишься, что я тебя не полюблю? — спросила она те же слова, что когда-то задала себе.
— Не боюсь, — ответил Витька. — Ты меня уже любишь. Только сама не знаешь. Ты любишь не за красивые глаза, а за то, что я — твой. Навсегда.
Катя не нашлась, что ответить. Она положила руку на его ладонь — шершавую, в мозолях, пахнущую опилками.
Свадьбу назначили на середину сентября — ровно через месяц, чтобы успеть приготовиться.
Катя готовилась молча, без лишних разговоров. Она сшила себе новое белое платье — не такое, как в первый раз. Первое было с кружевами, нежное, девичье. Это — простое, строгое, с длинными рукавами и закрытым воротом. Как платье вдовы, которая решила жить дальше. Она не звала мать — та опять запила.
Не звала свекровь — ту, бывшую. Она позвала только Витьку, тётю Зину в свидетели и нескольких соседей.
И Любку, которая согласилась помочь на кухне.
Серёжу со Светкой не приглашали. Но они пришли сами — такова деревенская традиция: на свадьбу ходят без приглашения, если хотят. Катя знала, что они будут, и приготовилась.
****
Свадьба состоялась в воскресенье. Погода стояла ясная, по-сентябрьски прозрачная, с паутинками в воздухе. Катя вышла из дома — не из бывшего свекрового, а из своей новой избушки, которую Витька успел подлатать за месяц — и пошла к нему.
Без фаты, с живыми белыми гвоздиками в волосах.
Витька ждал у калитки.
Он был в тёмно-синем костюме, купленном в райцентре, и в белой рубашке, которая была ему великовата.
Но он сиял так, что никто не замечал несуразности костюма.
За столом, накрытым во дворе, уже сидели гости — немного, человек двадцать. Тётя Зина хлопотала с тарелками, Любка разливала компот, дядя Петя настраивал гармонь
. И в дальнем углу, у забора, стояли Серёжа и Светка. Светка — в том же красном платье, Серёжа — в чёрной куртке. Он выглядел усталым, под глазами залегли тени. Светка, наоборот, сияла — она любила быть в центре внимания.
Катя подошла к столу, взяла Витьку за руку. Он дрожал, как осиновый лист.
— Не бойся, — шепнула ему Катя. — Я с тобой.
Тётя Зина поднялась, постучала ложкой по стакану.
— Дорогие гости! Сегодня мы собрались по радостному поводу. Катерина и Виктор, хоть и родственники, но по такой дальней линии, что это даже не родство, а так, одно название. Главное — любовь да согласие. А что было раньше — быльём поросло.
Горько!
Все закричали «Горько!». Катя поцеловала Витьку — коротко, по-свойски. Он ответил робко, как подросток.
А потом Катя подняла рюмку и сказала тост — неожиданно для всех, даже для себя:
— Я пью за то, чтобы никто и никогда не боялся начинать сначала. Чтобы из пепла вырос сад. Чтобы предательство забывалось, а верность помнилась.
И чтобы в этой деревне, в этом доме, у этих ворот — была жизнь. Назло всем, кто хотел нашей смерти.
Она выпила до дна. Гости одобрительно зашумели. А Светка, стоявшая у забора, скривилась, дёрнула Серёжу за рукав и что-то прошептала
. Серёжа не ответил. Он смотрел на Катю — так, как смотрят на потерянный рай.
Потом была пляска, гармонь, песни. Катя плясала с Витькой, с дядей Петей, даже с тётей Зиной. Она смеялась — искренне, по-настоящему. Впервые за много месяцев. Слёзы придут позже, ночью, когда Витька уснёт
. А сейчас — только смех, только музыка, только белое платье, кружащееся под яблоней.
Серёжа со Светкой ушли, когда стемнело. Светка злая, Серёжа — потерянный.
Катя видела, как они сели в белую иномарку и уехали, подняв столб пыли. Она не почувствовала ничего. Ни радости, ни облегчения. Только усталость.
Ночью, когда гости разошлись, Катя сидела на крыльце с Витькой. Он курил, она пила чай из жестяной кружки. Звёзды были крупные, яркие, и где-то далеко лаяла собака.
— Вить, — сказала Катя. — Ты не боишься, что я буду сравнивать?
— С кем? — не понял он.
— С нм. С Серёжей.
Витька помолчал. Потом ответил:
— Боюсь. Но я постараюсь быть лучше. Хотя бы не предавать. Это уже много.
Катя поставила кружку, взяла его за руку.
— Знаешь, я сегодня на свадьбе поняла одну вещь. Я его не люблю. Совсем. Я, может быть, никогда и не любила. Любила свою мечту о нём. А ты — настоящий. Ты здесь. Ты не уйдёшь. И это дороже любой красивой сказки.
Витька не ответил. Он просто обнял её — крепко, по-мужски, как обнимают самое дорогое в жизни.
А наутро Катя встала затемно, надела рабочий халат и пошла на ферму. Витька ушёл на лесопилку. Жизнь пошла своим чередом — с коровами, с сеном, с дождями и вёдрами. Но теперь Катя знала: она не одна. И дом её — не временное пристанище, а крепость. Пусть и выстроенная на руинах старой любви.
. Продолжение следует.
Глава 3