РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Зима в Нижних Ключах выдалась снежная, злая. Сугробы намело по самую крышу, дороги замело так, что трактор еле пробивался. Катя ходила на ферму по протоптанной тропе — узкой, как лезвие ножа, снег по бокам выше головы.
Валенки промокали к вечеру, она сушила их у печки, а Витька сидел рядом, чинил что-то или просто молчал.
Молчать с ним было легко. Он не требовал слов, не лез с расспросами, не ревновал к прошлому.
Просто был — тёплый, надёжный, как этот старый дом, который они вместе латали по выходным.
Катя постепенно привыкала.
Не к нему — к нему она привыкла давно, ещё в детстве, когда они бегали босиком по лужам и ловили лягушек.
Она привыкала к новой роли — жены, хозяйки, женщины, которую не бросят.
По ночам, когда Витька засыпал, она иногда плакала. Не от жалости к себе — от странного облегчения. Как будто сбросила с плеч мешок, который тащила два года.
Письма Серёжи она сожгла все до единого в первый же месяц после свадьбы. Сидела у печки, кидала листок за листком, смотрела, как бумага чернеет, коробится, превращается в пепел. Последним сгорело то самое письмо, где он написал: «Не пиши больше. Прости». Катя долго держала его в руке, потом бросила в огонь и перекрестилась. Не от веры — от привычки.
Витька ничего не спрашивал. Он вообще был неразговорчивый — работа на лесопилке делала людей молчаливыми.
Шум, опилки, вечная усталость. Но по вечерам он приносил домой хлеб, молоко, иногда — конфеты для Кати. «Ты худая, — говорил он. — Ешь».
Она ела и понемногу округлялась — не животом, а лицом, плечами, будто изнутри наливалась какая-то спокойная сила.
К весне она поняла, что беременна.
Сказала Витьке за ужином, просто: «Вить, у нас ребёнок будет».
Он выронил ложку. Посидел, глядя в стол, потом поднял на неё глаза — мокрые, мальчишеские — и сказал: «Правда?» — «Правда».
Он заплакал. Впервые при ней. Закрыл лицо руками и заплакал, как ребёнок.
Катя обняла его, погладила по жёстким, пахнущим опилками волосам и подумала: «Вот оно. Ради этого стоило жить. Не назло, не из мести, а ради вот этого — чтобы кто-то плакал от счастья из-за меня».
Она не знала, любит ли Витьку.
Но знала, что с ним она в безопасности. А это, наверное, и есть любовь — только взрослая, не розовая, а серая, как зимнее небо, но тёплая.
****
Серёжа вернулся в деревню в апреле, когда снег сошёл, оголив чёрную, мокрую землю, и по просёлкам потекла грязь — непролазная, липкая, как патока.
Катя узнала об этом от тёти Зины. Почтальонша забежала на ферму, запыхавшаяся, с горящими глазами:
— Катерина, а Серёжка-то твой вернулся! Один!
Светка его выгнала, говорят. Или он сам ушёл, кто ж их разберёт.
Живёт у матери, ходит чёрный, как туча. И не работает нигде.
Слышала, пить начал.
Катя доила корову, не поднимая головы. Молоко ровными струйками било в ведро, шипело на стенках. Она подождала, пока тётя Зина договорит, потом сказала:
— Мне всё равно. Он мне чужой.
Тётя Зина вздохнула, покрутила головой, но ушла.
Катя осталась одна в коровнике. Пахло парным молоком, навозом, прелой соломой
. Зорька — старая, спокойная корова — жевала жвачку и смотрела на неё большими влажными глазами. Катя погладила её по теплому боку.
— Всё, Зорька, — сказала она. — Будем жить дальше.
Но Серёжа не давал покоя деревне. Он появлялся то у сельпо с бутылкой, то на речке, где сидел часами, глядя в мутную воду. Говорили, что Светка укатила в город с каким-то коммерсантом, а Серёжу выставила из квартиры, которую снимала на свои деньги.
Вернулся он ни с чем — без машины, без денег, в старой куртке, которую помнила ещё Катя.
И странное дело: когда Катя слышала эти сплетни, она не чувствовала злорадства.
Только глухую усталость — как от затянувшейся болезни, которая наконец-то отпускает.
Она боялась встречи.
Не потому, что боялась своих чувств — их больше не было. А потому, что не знала, как себя вести. Плюнуть? Пройти мимо? Сказать что-то злое или, наоборот, великодушное?
Она решила, что сделает так, как подскажет сердце в ту самую минуту.
А сердце молчало.
Встреча случилась в мае.
****
Катя шла с фермы домой. Беременность была уже заметна — живот округлился, и она носила его с гордостью, не пряча под просторным халатом.
В руках — бидончик с молоком для Витькиного ужина. День клонился к вечеру, солнце висело низко, золотило крыши, и воздух был такой прозрачный, что казалось — слышно, как растёт трава.
Дорога к дому шла мимо старых построек — скотного двора, зернохранилища, и в самом конце — хлева, давно заброшенного, с провалившейся крышей. Того самого хлева.
Катя не ходила этой дорогой уже больше года.
С того самого дня, как Серёжа уехал в армию. Потому что этот хлев был их местом. Здесь, заваленном душистым сеном, пахнущем мятой и пылью, они целовались в последнее лето.
Здесь он говорил ей: «Ты будешь меня ждать?»
Здесь она шептала: «Буду. Всегда». Здесь она была счастливой — по-настоящему, безоглядно, по-деревенски глупо.
После его возвращения с чужой женой она обходила это место стороной. Сейчас, на пятом месяце беременности, ей было тяжело петлять по кочкам, и она решила — хватит.
Пойду прямо. Не бояться больше. Не прятаться.
Она подошла к хлеву и замерла.
Возле раскрытых ворот стоял старый трактор — колёсный, с коптилкой, такой же древний, как сама деревня.
А рядом с трактором, с вилами в руках, грузил навоз в прицеп человек.
Серёжа.
Она узнала его сразу — по спине, по тому, как он сутулится, по неловким движениям.
Он похудел, куртка висела мешком, волосы отросли и свалялись.
Он не брился, наверное, неделю — щетина топорщилась рыжевато. Он работал молча, с каким-то остервенением, швыряя навоз в прицеп, и не замечал её.
Катя стояла в двадцати шагах. Бидончик с молоком оттягивал руку. Сердце стукнуло раз, другой — и замерло. Нет, не от волнения. От узнавания. Она смотрела на него — на этого небритого, уставшего, одинокого мужика — и не могла поверить, что когда-то ждала его два года.
Что писала письма. Что плакала в подушку.
Что клялась в верности.
Он обернулся. Заметил её. Замер, держа вилы на весу. В глазах — сначала испуг, потом боль, потом что-то похожее на надежду.
— Катя, — сказал он хрипло. — Катюха...
Она молчала.
Смотрела на него спокойно, как на незнакомца. На его чёрные руки, на грязь под ногтями, на прожжённую рубаху.
— Привет, Серёжа, — ответила она ровно.
Он опустил вилы. Сделал шаг к ней — нерешительно, будто подходил к дикому зверю. Потом ещё шаг. Остановился в трёх метрах.
— Ты... — он перевёл взгляд на её живот, и лицо его исказилось. — Ты беременна? От Витьки?
— От мужа, — поправила Катя. — Да. От Витьки.
Он сглотнул. Провёл ладонью по лицу — устало, тяжело.
— Кать, я дурак. Я знаю
. Ты прости меня. Прости, Христа ради. — Голос его дрожал. — Я был слепой. Она... Светка... она не любила меня.
Она просто... не знаю. А ты... ты одна любила. Я теперь понял.
Поздно всё понял.
Катя смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни жалости, ни злости, ни торжества.
Пусто. Как в том хлеву, где давно нет сена, только гнилые доски и запах запустения.
— Ты видишь, — она указала на живот, — у меня теперь другая жизнь.
Не надо просить прощения. Я уже простила. Давно. В тот день, когда подала на развод
. Но вернуть ничего нельзя. И не нужно.
Он сделал ещё шаг. Протянул руку — грязную, в трещинах, с обломанными ногтями.
— Кать, ну давай... давай начнём сначала? Я всё исправлю. Я работать буду. Я...
— Нет, — сказала она. Тихо, но твёрдо. — Сначала не получится. Ты выбрал. Я выбрала. Всё.
Она переложила бидончик из одной руки в другую, поправила платок, посмотрела на хлев.
На те самые ворота, где они целовались. На сено — теперь уже гнилое, чёрное.
И вдруг поняла: то лето, та любовь, те поцелуи — всё это было не с ним. Это было с тем мальчишкой, которого больше нет. А этот мужик — чужой.
И ничего общего с её прошлым счастьем не имеет.
— Счастливо, Серёжа, — сказала она и пошла мимо.
Он окликнул её. Крикнул — с надрывом, с хрипотой:
— Катя! Ну хоть слово! Хоть какое-нибудь!
Она не обернулась. Шла по тропе, которая вела к её дому — туда, где Витька чинил крыльцо, где в печке пеклись пироги с картошкой, где пахло не сеном и предательством, а щами и верностью.
Шла медленно, потому что тяжело, потому что живот тянул вниз, но ровно.
Она даже улыбнулась — не ему, а себе. Солнцу. Земле, которая оттаяла и дышала паром.
Сзади послышался глухой звук — вилы упали на землю. Потом тишина.
Катя не обернулась.
****
Дома её ждал Витька. Он стоял на крыльце, вытирал руки о тряпку, увидел её и нахмурился.
— Ты чего такая? — спросил он. — Бледная.
— Прошла мимо хлева, — ответила Катя.
— Там Серёжка навоз грузит.
Витька напрягся. Рука, сжимавшая тряпку, побелела.
— Подходил? — спросил глухо.
— Подходил. Прощения просил.
— А ты?
— А я ничего. Сказала, что у меня теперь другая жизнь.
Витька смотрел на неё долго. Потом подошёл, взял из рук бидон, поставил на ступеньку.
Обнял — бережно, чтобы не передавить живот.
— Кать, — сказал он в макушку, — ты его не бойся. Я рядом.
— Я не боюсь, — ответила она. — Я, Вить, вообще ничего теперь не боюсь.
Она подняла голову, посмотрела ему в глаза — серые, усталые, свои. И вдруг поняла: она его любит.
Не так, как Серёжу — горячо, безрассудно, до потери пульса. А тихо, надёжно, как любят родной дом.
Как любят покой. Как любят жизнь, которая продолжается, несмотря ни на что.
— Вить, — сказала она. — Хочешь, я тебе пирогов напеку?
С капустой.
Он удивился, потом улыбнулся — широко, по-детски.
— Хочу, — сказал он. — Очень хочу.
Она вошла в дом, скинула валенки, надела чистый халат. Достала из печи чугунок с капустой, замесила тесто.
Витька сел на лавку, смотрел, как она работает
. В окно было видно дорогу — пустую, пыльную. Никто по ней не шёл.
Через час запахло пирогами. Катя вытащила лист из печи, поставила на стол.
Витька уже мыл руки.
— Угощайся, Вить, — сказала она.
— Спасибо, Кать, — ответил он.
Они ели пироги, запивали молоком из того самого бидончика, который Катя принесла с фермы.
За окном смеркалось, в деревне зажигались огни — желтые, тёплые, уютные. Где-то лаяла собака, где-то играла гармошка — дядя Петя, наверное, упражнялся.
— Кать, — вдруг сказал Витька, — а ты когда-нибудь жалеешь, что вышла за меня?
Катя отложила пирог. Подумала. Серьёзно, как никогда.
— Жалею, — сказала она. — Что не вышла раньше. Что столько лет теряла на пустое.
Витька не поверил. Посмотрел на неё с надеждой и страхом.
— Правда?
— Правда, — сказала Катя. — Ешь давай, остынет.
Он ел. А она смотрела на него и думала: жизнь — странная штука. Иногда надо потерять всё, чтобы найти своё.
Иногда надо пройти через измену, чтобы понять, что такое верность. Иногда надо назло — чтобы в конце концов получить не назло, а счастье.
Она не знала, будет ли оно, это счастье.
Но сейчас, в этом доме, с этим мужчиной, с пирогами и молоком, с ребёнком под сердцем — ей казалось, что оно уже началось.
За окном стемнело окончательно. На небе зажглись первые звёзды.
Катя задернула занавески, поставила чайник на печь. Витька убрал со стола. Им не нужно было много слов
. Всё главное уже было сказано — не словами, а тем, как она прошла мимо хлева, не обернувшись.
****
Коля рос не по дням, а по часам. К году он уже топал по избе своими кривыми ножками, хватал всё, что плохо лежит, и орал благим матом, если ему что-то не давали.
Катя смотрела на него и не верила, что этот вихрь, этот ураган в подгузнике — её сын.
Витька души не чаял в мальчишке. Приходил с лесопилки уставший, чёрный от опилок, но стоило Кольке закричать «Па- па !», как Витька расцветал, забывал про усталость, сажал сына на шею и катал по избе, изображая трактор.
Катя потихоньку отходила от родов. Силы возвращались, спина болела всё реже, и она снова выходила на ферму — теперь уже не на полный день, а на полставки.
Бригадир пошёл навстречу: мол, корми грудью, выходим. Катя доила коров, развозила молоко по домам (кто держал скотину, кто нет), и потихоньку они с Витькой вылезали из долгов.
Жизнь налаживалась
. Не быстро, не легко, но налаживалась. Дом, который они купили на краю деревни, постепенно становился уютным:
Катя повесила новые занавески, Витька починил крыльцо, вскопал огород.
Соседи перестали шушукаться — привыкли. А те, кто ещё не привык, получили отпор от тёти Зины: «Чего языками трепать?
Люди живут хорошо, и ладно».
Но покой этот был неполным. Потому что Серёжа вернулся.
****
Он появился в деревне в ноябре, перед первыми заморозками. Катя узнала об этом от Любки, которая работала в сельпо продавщицей. Любка забежала на ферму, запыхавшаяся, с горящими глазами:
— Кать, а Серёжка-то твой приехал! Один! Светка его выгнала, говорят. Вернулся к матери, пьяный в стельку, весь вокзал переполошил. Участковый его забрал, проспался — и опять за своё.
Катя мыла доильный аппарат, не поднимая головы.
— Мне всё равно, — сказала она.
— Да ты пойми, — Любка понизила голос, — он за тобой бегать будет. Я его знаю. Он же теперь понял, кого потерял.
— Поздно понял, — ответила Катя и повернула кран. Вода хлынула сильнее, заглушая дальнейшие разговоры.
Любка оказалась права. Серёжа начал появляться у их дома на второй день после возвращения.
Катя вышла на крыльцо утром — и увидела его у калитки. Он стоял, засунув руки в карманы старой куртки, небритый, с красными глазами.
Похудел так, что скулы торчали. Увидел Катю — и улыбнулся той самой улыбкой, от которой когда-то у неё подкашивались колени.
Теперь она не подействовала.
— Здравствуй, Кать, — сказал он хрипло.
— Здравствуй, Серёжа, — ответила она спокойно. — Чего надо?
— Поговорить.
— Не о чем нам говорить. Уходи.
Он не ушёл. Стоял, переминался с ноги на ногу, мял в руках сигарету. Катя развернулась и ушла в дом. За завтраком Витька спросил:
— Кто там?
— Да так, — ответила Катя. — Никто.
Но Витька сам выглянул в окно, увидел Серёжу, и лицо его потемнело.
— Я ему врежу, — сказал он глухо.
— Не надо, — ответила Катя. — Не трогай. Сам отстанет.
Витька сжал кулаки, но промолчал. Он доверял Кате.
Он знал, что она не вернётся к прошлому. Но каждый раз, когда Серёжа маячил у калитки, Витьку трясло от злости и бессилия.
Серёжа не отставал.
Он приходил каждый день. То утром, то вечером.
Иногда трезвый — тогда он стоял молча, смотрел на окна, курил и уходил.
Иногда пьяный — тогда он начинал кричать:
— Катя! Выйди! Я люблю тебя! Я дурак, я всё понял! Катя!
Катя не выходила. Сидела в доме, прижимала к себе Колю, который пугался криков и плакал.
Витька рвался на улицу, но Катя удерживала его:
— Не надо, Вить. Не давай ему повода.
Он сам устанет и уйдёт.
Но Серёжа не уставал. Соседи начали жаловаться — сначала тихо, потом громче. Тётя Зина приходила, качала головой:
— Катерина, ты бы с ним поговорила по-хорошему.
Скажи, чтобы отстал. Он же с ума сходит. Вчера опять бутылку разбил у вашей калитки.
— Я ему говорила, — ответила Катя. — Не слушает.
— Может, в милицию заявить?
— Не надо, — сказала Катя. — Сами разберёмся.
Она понимала, что Серёжу жалко. Не любила — нет, любовь прошла ещё там, в хлеву, когда она прошла мимо, не обернувшись.
Но жалко — да. Жалко, как жалеют больную собаку, которая кидается на всех, потому что ей больно. Он потерял всё: Светку, работу, уважение, себя.
И теперь хватался за неё, за последний призрак счастья.
Однажды, в декабре, Серёжа пришёл особенно пьяный. Было уже темно, снег валил хлопьями, и Катя собиралась укладывать Колю спать. Вдруг — грохот в дверь.
Не стук — удар, будто кто-то бил ногой.
— Катя! Открой! Я замёрзну! Я умру тут, у твоего порога!
Витька вскочил, схватил кочергу.
— Всё, — сказал он. — Хватит.
— Вить, не надо, — начала Катя, но он уже распахнул дверь.
Серёжа стоял на крыльце, облепленный снегом, дрожащий. Увидел Витьку с кочергой — и засмеялся.
Пьяным, истеричным смехом.
— А, братец! — закричал он. — Троюродный!
Забрал мою жену, да? Забрал, пока я в армии был! Украл!
— Я ничего не крал, — сказал Витька спокойно, но кочергу не опустил. — Ты сам её бросил.
Ты ушёл к другой. А она тебя два года ждала.
Помнишь?
Серёжа замер. Смех оборвался. Он посмотрел на Витьку, потом на Катю, которая стояла в дверях с Колей на руках.
— Кать, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Прости. Прости меня. Я без тебя не могу. Светка — она… она не ты.
Ты одна… ты настоящая.
Катя вышла на крыльцо.
Снег падал ей на волосы, на плечи, на Колю, который удивлённо смотрел на дядю с красными глазами.
— Серёжа, — сказала она. — Послушай меня. Я тебя простила. Давно. В тот день, когда подала на развод.
Но вернуть ничего нельзя. У меня теперь другая жизнь.
Муж — Витька.
Сын — Колька. Я их не брошу. И к тебе не вернусь. Ты должен это понять.
— А если я завяжу? — спросил он с надеждой. — Если брошу пить? Устроюсь на работу? Стану человеком?
Катя покачала головой.
— Ты должен это сделать для себя, Серёжа. Не для меня. Я не награда. Я не приз. Я просто баба, которая хотела быть счастливой. Ты мне этого не дал. А Витька — дал. Всё.
Она повернулась и вошла в дом. Витька помедлил, опустил кочергу.
— Слышал? — сказал он Серёже. — Уходи. И не приходи больше. Следующий раз я тебя сам отведу к участковому.
Серёжа постоял ещё минуту, потом развернулся и побрёл прочь, проваливаясь в сугробы.
Он шёл, шатаясь, и что-то бормотал себе под нос. Снег засыпал его следы, и через несколько минут он исчез за поворотом.
***
После того вечера Серёжа не появлялся неделю. Катя вздохнула спокойно — думала, одумался. Но на восьмой день он вернулся. Трезвый. Один. Стоял у калитки, не заходил, не кричал.
Просто стоял и смотрел.
Так продолжалось несколько недель. Он приходил каждый день — тихо, молча. Стоял полчаса, час, иногда больше.
Потом уходил. Катя не выходила. Витька кипел, но терпел — потому что Катя просила.
Перед Новым годом Антонина Васильевна, Серёжина мать, пришла к Кате сама. Старуха выглядела плохо — осунулась, глаза запали, руки тряслись.
— Катерина, — сказала она. — Ты прости, что я к тебе пришла. Но ты одна можешь ему помочь. Он тебя слушает. Поговори с ним. Скажи, чтобы лечился. Чтобы в больницу пошёл. А то он же пропадёт.
Катя налила старухе чаю, посадила на лавку.
— Антонина Васильевна, — сказала она. — Я ему уже всё сказала. Он не слышит. Он слышит только то, что хочет. Я не могу быть его лекарством.
У меня муж, сын. Я не имею права рисковать их покоем.
Старуха заплакала.
— Я знаю, дочка. Знаю. Но что же делать? Смотреть, как он гибнет?
Катя помолчала. Потом встала, подошла к шкафу, достала листок бумаги и ручку. Написала адрес — наркологического диспансера в райцентре, телефон доверия, имя врача, про которого слышала от Любки.
— Передайте ему, — сказала Катя. — Пусть позвонит. Пусть сходит. Там помогают. Но только если он сам захочет. Насильно никто его не вылечит.
Антонина Васильевна взяла бумажку дрожащими руками, спрятала в платок. Поблагодарила, ушла.
****
Серёжа исчез на три дня. Потом тётя Зина сообщила: уехал в район, лёг в больницу. Кодироваться, говорят. Катя кивнула и перекрестилась — не от веры, от надежды.
Через месяц Серёжа вернулся. Трезвый, бледный, но с ясными глазами.
Он не пил. Он не приходил к их дому. Он устроился на работу — не трактористом, его не взяли, а разнорабочим на ферму к соседнему фермеру. Жил у матери, помогал по дому. По вечерам сидел на крыльце, курил, смотрел на звёзды.
Однажды, в марте, Катя встретила его на дороге.
Они столкнулись лицом к лицу — неожиданно, как два чужих человека. Серёжа остановился, опустил глаза.
— Здравствуй, Катя, — сказал он тихо.
— Здравствуй, Серёжа, — ответила она.
Они постояли молча. Снег таял, с крыш капало, и воздух пах весной.
— Я больше не пью, — сказал он.
— Я знаю, — ответила она. — Я рада.
— Ты не бойся, — добавил он. — Я больше не приду. Не буду тебя мучить.
Катя посмотрела на него. В его глазах не было ни надежды, ни отчаяния — только усталость и какая-то тихая acceptance. Принятие.
— Спасибо тебе за всё, — сказала она. — За то, что было. И за то, что отпустил.
Он кивнул, развернулся и пошёл прочь. Не оглянулся. Катя пошла в другую сторону — к дому, к Витьке, к Кольке, который уже научился говорить «мама» и требовал каши.
****
Весной у Кати и Витьки родилась дочка. Назвали Аней — в честь бабушки, которая к тому времени уже умерла от цирроза. Катя не плакала на похоронах — отплакала своё. Просто поставила свечку и попросила прощения за то, что не уберегла.
Аня была спокойной, в отличие от Коли, который носился по избе как угорелый. Витька теперь работал на двух работах — на лесопилке и у фермера, — но всегда находил время, чтобы понянчить дочку. Катя смотрела на него — уставшего, замурзанного, счастливого — и думала: «Вот оно. Моё счастье. Неяркое, негромкое, но настоящее».
Серёжа больше не беспокоил. Он работал, не пил, помогал матери. Поговаривали, что у него появилась женщина — из райцентра, вдова с ребёнком.
Катя не интересовалась. Ей было достаточно того, что он жив и не пропадает. Иногда она видела его на дороге — он кивал, она кивала, и они расходились. Как два берега одной реки, которые когда-то были вместе, а теперь текут каждый своей дорогой.
****
Прошло пять лет.
Коля пошёл в школу — первый класс.
Катя провожала его до автобуса, который возил детей в райцентр. Витька махал с крыльца.
Аня сидела на руках и тоже махала — маленькой пухлой ладошкой.
Однажды, в воскресенье, Катя сидела на лавочке у дома, вязала свитер Витьке.
Коля возился в песочнице, Аня спала в коляске. Подошла тётя Зина — старая, но бодрая, с неизменной сумкой через плечо.
— Катерина, а ты знаешь? Серёжка-то женился. На той, из района. У него теперь пасынок, и свой ребёнок — девочка.
Слышала, он не пьёт уже три года. Работает.
Дом купил.
Катя отложила вязание. Посмотрела на небо — ясное, голубое, с редкими облаками.
— Хорошо, — сказала она. — Я рада за него.
— И он тебя вспоминает, — добавила тётя Зина. — Говорит, что ты его спасла. Что без твоих слов он бы пропал.
Катя покачала головой.
— Не я его спасла. Он сам себя спас. Я просто сказала, что не вернусь.
Тётя Зина вздохнула, покрутила головой, пошла дальше разносить газеты.
Витька вышел на крыльцо, сел рядом, обнял Катю за плечи.
— О чём говорили? — спросил он.
— О Серёже, — ответила Катя. — Женился, говорят.
— Ну и ладно, — сказал Витька. — Пусть живёт. А мы — будем жить.
Он поцеловал её в висок. Коля закричал из песочницы: «Мама, смотри, какую палку нашёл!» Аня проснулась и заплакала, требуя внимания. Катя встала, поправила платье, пошла к детям.
Жизнь продолжалась. Обычная, деревенская, с её радостями и заботами. Катя больше не вспоминала прошлое — зачем? Прошлое само вспоминало о себе иногда, по ночам, в виде снов, где она стояла у хлева и смотрела, как Серёжа грузит навоз. Но просыпалась она всегда рядом с Витькой — тёплым, родным, надёжным. И сон уходил, таял, как утренний туман над рекой.
Она вышла замуж назло. Но осталась — навсегда. Потому что выбрала не месть, а жизнь. Потому что простила, но не забыла. Потому что поняла: настоящее счастье — это не тот, кто обещает быть рядом, а тот, кто никогда не уходит.
. Конец.