РАССКАЗ. ГЛАВА 1.
В тот год август пришёл рано — сухой, жаркий, с осами, лезущими в варенье, и с предчувствием перемен. Кате Громовой было семнадцать, она только что закончила школу — с тройками, но с похвальной грамотой за трудолюбие.
Учителя говорили: «Катя — золотые руки, из неё выйдет хорошая хозяйка». И Катя знала, что это правда. Другой судьбы она для себя не видела.
Деревня стояла на семидесяти дворах, но жилых — едва ли половина
. Молодёжь разъезжалась кто куда: в райцентр на учёбу, в город на заработки, в армию — по нужде. Оставались те, у кого не было денег или желания.
Катя оставалась потому, что некуда было ехать.
Мать, Галина Петровна, пила запоями, и после каждого запоя становилась то злой, то плаксивой, то беспамятной.
Младший брат Витька, которому только-только стукнуло шестнадцать, работал на лесопилке помощником и по вечерам приносил домой запах опилок и солярки.
Отца Катя почти не помнила — он ушёл, когда ей было пять, и с тех пор ни разу не объявился.
Дом, доставшийся от бабушки, стоял на краю деревни, у самого оврага, за которым начинался колок — берёзовый лес, переходящий в ельник.
Крыльцо покосилось, рамы рассохлись, но Катя каждую весну белила печь и мыла окна до блеска. Ей нравилось, когда чисто. Даже если вокруг разруха.
И вот в это лето, как раз в середине августа, когда яблоки уже налились и начали падать, а по вечерам над лугом вставал туман, в деревню приехал Серёжа Калитин.
Серёжа был местный, но его знали плохо — он рос на другом конце, возле моста, и в школе учился параллельно с Катей.
Она помнила его только по линейкам: высокий, худой, с постоянно отросшей чёлкой, которую он смахивал назад ладонью. Тихий. Не драчун. Однажды, кажется, в девятом классе, он подошёл к ней после уроков и спросил: «У тебя есть лишняя ручка?» Она дала. Он вернул на следующий день, сказал спасибо. И всё.
Он работал на ферме — помогал скотнику, чинил загородки, возил сено.
Летом, в жару, он ходил без рубашки, и Катя однажды заметила, какие у него плечи — широкие, обожжённые солнцем до коричневого цвета, с полоской белой кожи там, где заканчивалась майка.
Она покраснела и отвернулась. А он улыбнулся — впервые, кажется, за все годы.
Их знакомство, если это можно было назвать знакомством, случилось у колодца.
Катя набирала воду, тяжеленное ведро никак не хотело вылезать из узкой трубы.
Серёжа подошёл молча, вытянул ведро одной рукой, поставил на сруб.
— Тяжёлое, — сказал он.
— Сама справилась бы, — ответила Катя, хотя понимала, что нет.
— Справилась бы, — согласился он. И добавил:
— А я всё равно помог.
Она взяла ведро, пошла.
Он пошёл рядом. По деревенской улице, мимо дома тёти Зины, мимо заросшего сиренью палисадника, мимо старого колодца с покосившимся журавлём.
Солнце стояло низко, косые лучи золотили пыль. Катя чувствовала, как бьётся сердце, и проклинала себя за то, что не может сказать ни слова.
— Кать, — вдруг позвал он.
Она остановилась.
— Ты замуж не хочешь?
Вопрос был такой неожиданный, что она чуть не выронила ведро. Засмеялась — нервно, глупо, закрывая рот ладонью.
— Ты чего? — спросила она. — Мне семнадцать.
— А мне восемнадцать, — сказал Серёжа.
— Пожениться можно. — Он смотрел серьёзно, без тени улыбки
. — Я через месяц ухожу. Армия. На два года. А потом… потом либо здесь оставаться, либо в город уезжать.
Не знаю.
Она поняла, что он не шутит. Встала, поставила ведро на землю, выпрямилась
. Ветер шевелил её светлые волосы, выбившиеся из косы.
— Ты меня совсем не знаешь, — сказала она тихо.
— Знаю, — ответил он. — Ты в школе всегда на первой парте сидела.
У тебя карандаши были с собачками. Ты ни с кем не дралась. И ручку мне дала.
Катя смотрела на него и не верила. Он запомнил карандаши с собачками? Это было в пятом классе, наверное. Она тогда очень гордилась этими карандашами — папа привёз из города, последний подарок перед тем, как ушёл.
— Ты глупый, — сказала она.
— Может быть, — согласился Серёжа. — Но я решил.
И он взял её за руку. Ладонь у него была шершавая, в мозолях, горячая. Катя не отняла.
****
Дальше всё закрутилось быстро, как в плохом кино.
Катя не могла понять, откуда в ней взялась эта смелость — она, тихая дояркина дочка, которая боялась говорить громче шёпота, вдруг стала ходить на свидания.
Их свидания были простые: вечером, после работы, они встречались у моста через речку Ключиху. Садились на старые бетонные плиты, смотрели, как вода кружит у опор, и разговаривали.
Серёжа рассказывал про армию — он боялся, что будет трудно, но не признавался в этом прямо.
Говорил про дедовщину, про холод, про то, что писем писать почти не дают. Катя слушала, сжимала его пальцы и думала: «Два года. Два года — это не вечность.
Я подожду».
Она и правда ждала бы. Может быть, всю жизнь.
В конце августа они пошли в сельсовет подавать заявление. Тётя Зина, которая работала там секретарём, всплеснула руками:
— Деточки, вы куда спешите? Погодили бы годик-другой.
— Не надо ждать, — сказал Серёжа. — Я ухожу в армию.
Хочу знать, что она меня дождётся.
Тётя Зина посмотрела на Катю, на Серёжу, вздохнула и поставила печать.
Свадьбу сыграли скромную — в доме у Серёжиной матери, Антонины Васильевны, женщины суровой и молчаливой, которая на невестку смотрела с подозрением.
Стол накрыли во дворе, под старой яблоней. Были блины, картошка с селёдкой, бутылка самогона для мужиков и компот из смородины для женщин.
Гармониста позвали из соседней деревни — дядю Васю, который играл «Цыганочку» и «Страдания». Катя была в белом платье, которое сшила сама на маминой швейной машинке — не фата, не кринолин, просто длинное льняное платье с кружевом на рукавах.
Серёжа надел свой единственный костюм — тёмно-синий, немного узковатый в плечах, потому что костюм был куплен ещё два года назад, а Серёжа вырос.
Мать Кати, Галина Петровна, на свадьбу явилась с перегаром, но вела себя сносно — плакала, обнимала молодых, что-то бормотала про счастье.
Витька стоял за столом, красный как рак, потому что ему налили полрюмки водки, и он не знал, куда её деть.
Всё было по-деревенски — шумно, тесно, с запахом жареного лука и дешёвых папирос.
А потом наступило утро проводов.
****
Катя проснулась затемно — в четыре утра, как привыкла на ферме. Серёжа спал рядом на её кровати (свою комнату в доме свекрови он называл «каморкой», и Катя там почти не бывала).
Он спал на животе, раскинув руки, и во сне был похож на мальчишку — беззащитный, с пушистыми ресницами, которые дрожали, когда ему снилось что-то тревожное.
Она смотрела на него долго.
Считала минуты.
Знала, что вечером его заберут — приедет автобус из райцентра, увезёт в военкомат, а оттуда — неизвестно куда. Говорили, что на Север, но точно никто не знал.
Катя встала, накинула халат, пошла на кухню.
Поставила чайник, достала из погреба молоко, нарезала хлеба. Хотела сделать ему завтрак — такой, чтобы запомнил.
Вареники с творогом она лепила с вечера, присыпала их мукой, чтобы не слиплись.
Теперь оставалось только сварить.
Она стояла у плиты, мешала ложкой в кастрюле, и вдруг её накрыло. Накрыло так, что пришлось сесть на табуретку, обхватить голову руками и задышать часто-часто, чтобы не завыть.
Два года.
Два года без него
. Она будет вставать в четыре, доить коров, ходить по этой грязной улице, стирать, готовить, спать одна в холодной постели — и всё это время знать, что он далеко, что с ним может случиться что угодно, что письма идут неделями, а то и месяцами.
«Я справлюсь, — сказала она себе. — Я сильная. Я справлюсь».
Серёжа проснулся от запаха вареников
. Вышел на кухню, сонный, с взлохмаченными волосами, в одних трусах.
Катя отвернулась — засмущалась, хотя они уже были мужем и женой.
— Не стесняйся, — усмехнулся он. — Своя.
Он сел за стол, налил себе чай, съел десяток вареников.
Катя стояла у окна, смотрела на улицу. Там уже начиналась жизнь: дед Коля вёл корову на выпас, тётя Зина несла ведро с помоями, на крыльце соседнего дома курил дядя Петя — инвалид, который не работал, а только сидел и курил.
— Кать, — позвал Серёжа.
Она обернулась.
— Ты будешь меня ждать?
Вопрос прозвучал глупо. Конечно, она будет. Она уже ждала — каждую минуту последних двух недель.
— Буду, — сказала она.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Он встал, подошёл к ней, обнял.
Она уткнулась носом ему в ключицу, вдохнула запах — своего, родного, смешанный с потом и табаком. Она запомнила этот запах навсегда.
Но пока что был август, утро, вареники и обещание.
— Я тебе писать буду, — сказал Серёжа. — Каждую неделю.
— А я тебе, — ответила Катя. — Каждый день.
Они оба знали, что каждый день не получится — бумаги не напасешься, да и почта в их деревне работала через раз. Но это было красивое обещание. Красивое, как всё, что случается перед долгой разлукой.
Вечером пришёл автобус.
Серёжа поцеловал Катю на прощание — долго, жадно, так, что она чуть не задохнулась. Потом заскочил в автобус, махнул рукой из окна.
Катя стояла на обочине, махала в ответ, улыбалась.
Улыбалась до тех пор, пока автобус не скрылся за поворотом.
Тогда она села прямо в пыль, обхватила колени руками и заплакала.
Рядом присел Витька, положил ей руку на плечо, неловко, по-мальчишески.
— Не плачь, Кать, — сказал он. — Вернётся.
— Вернётся, — повторила она сквозь слёзы. — Конечно, вернётся.
****
Сентябрь в Нижних Ключах выдался дождливым.
Катя возвращалась с фермы промокшая до нитки, валенки хлюпали, подол телогрейки оттягивала вода.
Она уже отвыкла ждать почтальоншу — каждый день тётя Зина проходила мимо их калитки с пустыми руками, разводила ими, мол, нет ничего.
И вот в один из вечеров, когда Катя уже разулась и села пить чай с сушками, в дверь постучали.
На пороге стояла тётя Зина — в драповом пальто, с клеёнчатой сумкой через плечо, из которой торчали газеты и пара конвертов.
— Катерина, — сказала она торжественно, — а тебе письмо.
Катя выхватила конверт так, будто он мог взорваться.
Серый, казённый, с треугольным штампом «Воинская часть».
На обороте — обратный адрес, написанный торопливым, но узнаваемым почерком.
Серёжиным.
Она не стала читать при тёте Зине. Дождалась, пока та уйдёт, закрыла дверь на крючок, села к печке и разорвала конверт дрожащими пальцами.
Внутри — тетрадный лист, вырванный из общей тетради, с неровными краями.
«Здравствуй, Катя!
Добрался нормально.
Эшелон вёз трое суток, кормили плохо, спали на нарах. Теперь я на Севере, за Полярным кругом. Тут уже снег выпал, а у вас, поди, ещё тепло. Служба — тяжело, но терпимо. Командир строгий, но справедливый. Сослуживцы есть нормальные, есть козлы. Как там на ферме? Как Витька? Мать моя не обижает? Ты береги себя, не работай слишком много. Я тебе с первой получки отправлю денег, купи себе сапоги, а то в своих старых вечно по лужам шлёпаешь.
Целую. Твой Серёжа.
P.S. Письма пиши на адрес части, но учти — идут они долго. Не обижайся, если отвечу не сразу. Тут служба — не курорт.»
Катя перечитала письмо пять раз. Шестой — вслух, шепотом, смакуя каждое слово. «Целую. Твой Серёжа.» Она прижала листок к груди и заплакала — от облегчения, от радости, от того, что он жив, что помнит, что назвал её «Катя», а не как-нибудь иначе.
В тот же вечер она села писать ответ. Достала из комода самую красивую тетрадь — в клеточку, с картинкой «Алые паруса» на обложке, купленную ещё для школы и так и не исписанную. Вырвала лист, разгладила ладонью.
Писала долго. Про коров — что Зорька отелилась, телёнок черный, белая звёздочка на лбу. Про Витьку — что тот помогает, дрова колет, на лесопилке обещают прибавку. Про свекровь — что та не обижает, живут тихо, каждая в своей комнате. Про погоду — что льют дожди, крыша в сенях протекает, но она подставила таз. Про то, как скучает. Про то, что каждое утро смотрит на север и шепчет ему что-то.
Она не написала про то, как плачет по ночам.
Не написала, что мать её, Галина Петровна, запила совсем и теперь валяется в своей комнате, и Катя таскает ей суп и меняет простыни, когда та обмочится. Не написала, что в деревне пошли слухи, будто она беременна («а то как же — поженились за месяц до его отправки, ясно зачем спешили»), и бабки на лавочке провожают её живот глазами. Живот был плоский, как доска, но Кате было стыдно.
Она запечатала письмо, наклеила марку и на следующий день отнесла на почту. Тётя Зина взвесила конверт на допотопных весах, кивнула:
— Дойдёт. Через недельку, может, через две.
Катя ждала ответа через две. Потом через три. Потом через месяц.
****
Он пришёл в конце октября. Короткий, сухой, будто его писал чужой человек.
«Катя, здравствуй.
Получил твоё письмо. Рад, что всё в порядке. Денег пока выслать не могу — задержали первую получку. Как будут, вышлю. Тут у нас учения, времени почти нет. Пиши реже, а то я не успеваю отвечать. Не обижайся.
Серёжа».
Катя прочитала.
Перечитала. Что-то кольнуло под ложечкой — то ли холодок, то ли усталость. «Пиши реже»? Он же сам просил писать. Он же обещал отвечать на каждое письмо.
Она прогнала плохую мысль. Ну конечно, учения. Тяжело. Мальчишка, восемнадцать лет, в армии — не до романтики. Она сама придумывает.
Она ответила снова. Длинно, тепло, рассказала, как ходила в лес за опятами, как Витька поймал щуку в Ключихе, как свекровь испекла пирог с капустой и они пили чай с брусничным вареньем. Написала: «Я тебя очень жду. Каждый день. Ты только не забывай меня там, ладно?»
Через полтора месяца пришёл ответ. Снова короткий. Ни слова про любовь. Ни «жду», ни «скучаю». Только: «Ноябрь на Севере — темнота, полярная ночь. Тяжело. На ферме, поди, уже снег? Покорми кур, а то мать моя вечно забывает».
Катя сидела над этим письмом и чувствовала, как внутри что-то медленно остывает. Как вода в ведре, которое забыли занести в избу. Ещё тёплое, но уже не горячее.
*****
Зима тянулась долго.
Катя работала на ферме с утра до ночи — доила, чистила стойла, развозила корма.
Руки её распухли, кожа трескалась, она заматывала пальцы изолентой, чтобы не кровили.
Денег не хватало. Серёжа так и не прислал ничего — ни с первой получки, ни со второй.
Она не просила.
Свекровь, Антонина Васильевна, косилась, говорила: «Что же муж твой не кормит? Или забыл, что жена есть?»
Катя молчала.
Защищала его: «Там трудно, мама. Сами знаете, какая армия».
Антонина Васильевна вздыхала, крестилась и уходила в свою комнату смотреть «Поле чудес».
В декабре Катя написала письмо — самое откровенное за всё время. Она сидела поздно вечером при керосиновой лампе (свет в деревне отключали по три раза на неделе), и перо скрипело по бумаге.
Она писала о том, как ей одиноко. Как она просыпается ночью и трогает пустую подушку рядом.
Как ей кажется, что он её разлюбил. Как она боится этого больше всего на свете.
«Серёжа, ты только скажи мне правду. Если разлюбил — так и скажи. Я пойму. Я не буду плакать. Только не молчи. Молчание хуже любой правды».
Она отправила письмо перед Новым годом. Ответ пришёл в середине января. Короткий, злой — таким она его никогда не видела.
«Катя, ты чего выдумываешь? Какая правда? Нормально всё. Не пиши ерунды. Тут служба, я устаю как собака, а ты мне про любовь
. Не до этого. Жди, как обещала, и не придумывай лишнего. Всё. Серёжа».
Она прочитала и заплакала. Не от обиды — от стыда.
Она подумала: он прав. Он там воюет, мёрзнет, а она тут с глупостями. Расклеилась. Распустила нюни. Надо быть сильной. Надо терпеть. Она — солдатская жена. Она обязана.
Она заставила себя улыбнуться. Сходила к тёте Зине, купила открытку с красной гвоздикой — к Дню защитника Отечества. Написала внутри: «Любимый, я тебя жду. Твоя Катя». И больше никогда не писала про свои страхи.
*****
Весной пришло письмо, которое заставило её сердце биться чаще. Не потому, что оно было ласковым — а потому, что в нём впервые за много месяцев появилась жизнь.
«Катя, у нас тут новый сослуживец из Саратова, Михой звать. Он меня научил ремонтировать рации. Представляешь, у меня получается! Командир сказал, что, может, возьмёт в радиомастерскую, если повезёт. Тогда служба полегчает. Ты там как? Как Витька? Передай ему привет. Матери моей купил бы чего, да денег нет. Ты уж сама, если можешь.
Скоро лето. Говорят, в июне у нас белые ночи. Хотел бы ты их увидеть. Красиво, наверное.
Серёжа».
Катя перечитывала это письмо снова и снова. «Хотел бы ты их увидеть». Он написал «ты» с маленькой буквы? Или с большой? Она вглядывалась в букву — не разобрать. В любом случае, это было почти нежно. По крайней мере, теплее, чем зимой.
Она ответила сразу. Рассказала, что на ферме прибавилось работы — трое коров отелились, телята слабые, выхаживают их с ветврачом. Что Витька купил мотоцикл «Восход», старый, но ездит. Что она посадила огород — картошку, морковь, свёклу. Что ждёт его к осени — ведь дембель в августе, правда?
Она не знала, что Серёжа уже не один. Что Светка Королёва приехала к нему в город на постоянное житьё ещё в феврале, сняла квартиру в пяти минутах от части. Что он бегал к ней по увольнительным, когда удавалось, и они валялись на продавленном диване, слушали магнитофон и курили в окно. Что Светка пахла дорогими духами «Кlima», которые ей подарил какой-то ухажёр из ресторана, а Катя пахла навозом и молоком. Что Светка умела смеяться громко, с придыханием, и говорила Серёже: «Ну что ты ей пишешь? Зачем она тебе? Ты посмотри на меня. Я — настоящая. А она — серая мышь».
И Серёжа слушал. Кивал. И продолжал писать Кате — из чувства вины? Из привычки?
Или потому, что где-то в глубине души знал: она единственная, кто по-настоящему его любит. Но от этого знания он не становился лучше. Он просто откладывал правду на завтра.
А завтра не наступало.
****
Июнь. Июль. Август.
Катя считала дни. Двести семьдесят, двести восемьдесят, двести девяносто. Скоро. Скоро он вернётся. Она мыла окна в доме, перестирывала занавески, красила крыльцо — той самой голубой краской, которую они с Серёжей купили ещё перед свадьбой. Она привела в порядок его комнату: выбила пыль из матраса, поставила на тумбочку его фотографию в рамке, купленной у тёти Зины за три рубля.
Она ходила счастливая. Соседи замечали: «Гляньте на Катьку, светится вся. Жениха ждёт». Бабки на лавочке перешёптывались, но уже по-доброму — молодец, девка, верная.
Никто не знал про письмо, которое пришло в конце июля. Короткое, странное, словно пьяное.
«Кать, не жди меня так сильно. Вдруг я не вернусь. Вдруг что случится. Ты живи своей жизнью, поняла?
Не надо меня ждать.
Я не достоин».
Катя испугалась. Ей показалось, что он хочет покончить с собой. Она написала панике, в сельсовет, чтобы те связались с воинской частью. Ей ответили: всё нормально, ваш муж жив-здоров, просто усталость нервная. Не волнуйтесь.
Она не поверила до конца. Но что она могла сделать? Ехать к нему? Нет денег, нет билетов, да и не пустят.
Она молилась. Каждое утро и каждый вечер. Зажигала лампадку перед иконой Николая Угодника — единственной в доме. Шептала: «Господи, верни его живым. Верни его мне. Я больше ничего не прошу».
Она не знала, что Серёжа не в опасности. Что он просто мучился совестью. Что Светка требовала, чтобы он порвал с Катей окончательно, а он всё тянул, боялся, что та наложит на себя руки или проклянёт.
Что он уже спал с другой, уже обещал той жениться, но всё ещё не мог сказать Кате правду.
Так и жил — на два фронта. Писал ей ласковые письма, а утром уходил на службу, чтобы вечером вернуться в Светкину квартиру, где пахло жареной картошкой и дешёвым шампунем.
И Катя ждала. С открытым сердцем. С глупой надеждой. С верой, которая уже была предательством — только она об этом не знала.
. Продолжение следует
Глава 2