Нина Сергеевна считала себя женщиной трезвого ума. Пятьдесят шесть лет, сорок из них – с классным журналом под мышкой, полтора – вдовой. Мистике в её жизни отводилось ровно столько места, сколько занимала пыль на верхней полке шкафа: есть, да, но не мешает.
Поэтому, когда в понедельник утром из комода пропал тапок, Нина Сергеевна сначала подумала на себя.
Склероз – это тема для анекдотов. Но в пятьдесят шесть уже не такая уж и тема.
Тапок был не её. Тапок был Витин – мягкий, клетчатый, с вытертой пяткой. Второй лежал на месте, в пакете, рядом с его бритвой и очками для чтения. Она не разбирала это. Полтора года не разбирала. Открывала ящик, смотрела, закрывала. Как будто проверяла, что прошлое всё ещё на инвентаризации.
– Ну и куда ты делся, – сказала она пакету. – Тапок, я к тебе обращаюсь.
Пакет молчал. Тапок молчал особенно убедительно.
Нина Сергеевна закрыла ящик, налила чай и решила, что вечером поищет как следует. Вечером она искала как следует. Тапка не было ни под кроватью, ни за шкафом, ни в коридоре, где иногда пряталась осенняя обувь от самой себя.
В среду пропала заварка.
Не вся – а именно Витина. Он любил один сорт, с бергамотом, Нина такой не пила – горчил. Банка стояла в шкафчике, рядом с её «Майским», в знак, как говорила дочь, «неразобранного быта». Утром в среду банка оказалась пустой. Не половиной. Не горстью. Пустой, с чистым донышком, как будто её вымыли.
– Та-а-ак, – произнесла Нина Сергеевна в полный голос.
На пенсии разговариваешь сам с собой не от одиночества, а от интонации. Интонация требует слушателя. Слушателем в квартире был холодильник – он гудел сочувственно.
В пятницу со стола в комнате исчезла фотография.
Витя в синей рубашке, у моря, щурится. Рамка осталась. Стекло осталось. Фотография – нет. Вынули аккуратно, как из альбома, не поцарапав картон.
Вот теперь Нина Сергеевна села.
Села не в кресло – на пол, рядом со столом, потому что колени подогнулись сами. Теребила обручальное кольцо – старая привычка, от которой палец у основания уже был чуть темнее остального.
Тапок. Заварка. Фотография.
Кто-то ходит по её квартире и забирает Витю по частям.
---
– Мама, ну ты успокойся.
Дочь Катя говорила тем тоном, каким разговаривают с температурящими детьми и с матерями после пятидесяти.
– Катя, я спокойна. Я тебе сообщаю факт.
– Факт в том, что ты сама куда-то их дела и забыла.
– Я не дела. Я не могла деть банку с заваркой. Я её открывала в субботу – она была полная.
Пауза в трубке. Потом осторожное:
– Может, тебе съездить… ну, к врачу. Проверить. Это же не стыдно.
Нина Сергеевна сжала телефон так, что пластик чуть скрипнул.
– Катерина. Я преподавала биологию тридцать восемь лет. Я знаю, как работает память. Моя – работает.
– Мам.
– Что «мам»?
– Ты после папы… – Катя запнулась. – Ты могла и не заметить, как сделала.
Вот так.
Это было хуже, чем тапок.
Потому что это было вслух – то, о чём полтора года молчали. «После папы» – как будто «папа» это событие, после которого бывает жизнь, а бывает «после». И Нина Сергеевна, судя по интонации дочери, жила в «после», и это «после» начинало терять тапки.
– Я поставлю камеру, – сказала она.
– Чего?
– Камеру. В прихожей. Как у людей. И мы посмотрим, кто у меня дел банку с бергамотом.
– Мам, это паранойя.
– Это эксперимент. Я же биолог.
Катя вздохнула так, как вздыхают в рекламе успокоительного. И обещала прислать Лику.
---
Лика приехала в субботу, с рюкзаком, в наушниках размером с бублик, и с выражением лица подростка, которого отправили к бабушке «помочь».
Ей было семнадцать, и она была технарь – чинила всё, что вилкой в розетку, и разбиралась в вещах, от которых Нина Сергеевна уставала быстрее, чем запоминала.
– Бабуль, ты чего, реально думаешь, что к тебе кто-то ходит?
– Я ничего не думаю. Я собираю факты.
Лика хмыкнула уважительно.
– Ок, учёный. Давай твои факты.
Нина Сергеевна разложила на кухонном столе лист, на котором была начерчена таблица – по всем правилам, с графами «предмет», «дата», «место», «примечания». Лика посмотрела. Потом подняла глаза.
– Баб.
– Что.
– Это всё папины дедушкины вещи.
– Я знаю.
Они помолчали. Лика единственная в семье звала Витю «папой дедушкой» – он был её вторым дедом, и она не хотела выбирать.
– Ладно, – сказала Лика. – Ставим камеру.
Камера была маленькая, круглая, с глазком как у любопытной соседки. Лика прицепила её над дверью – так, чтобы попадала прихожая, край коридора и тень от кухни. Настроила телефон. Показала Нине Сергеевне приложение – чёрный экран, белый кружочек записи, тихое гудение.
– Смотришь утром. Если движение – подсвечивается. Если подсветилось – значит, кто-то был.
– Или что-то.
– Ба, ты не начинай.
– Я не начинаю. Я допускаю.
---
В воскресенье ничего не пропало. В понедельник тоже. Во вторник Нина Сергеевна почти забыла про камеру – привыкла, что глазок моргает, и перестала моргать в ответ.
А в среду утром на кухонном подоконнике не хватало его кружки.
Белой, с синей каймой, с маленькой щербинкой у ручки. Витя пил из неё чай тридцать два года. Нина Сергеевна каждое утро ставила её рядом со своей. Вторая чашка, у которой не было второго человека. Привычка, которую она никому не показывала, потому что знала – скажут что-нибудь умное.
Чашка исчезла.
Нина Сергеевна стояла у подоконника и чувствовала, как внутри поднимается не испуг – злость. Холодная, учительская, с которой когда-то ставила «два» за несданный гербарий.
Она взяла телефон. Открыла приложение. Записей было три: в 23:47, в 02:14, в 04:38.
Три.
В одну ночь.
Пальцы нашли первую запись. И не нажали.
Сначала Нина Сергеевна поставила чайник. Потом зачем-то причесалась. Потом села за стол – ровно, как на педсовете, – и нажала play.
Экран посветлел. Прихожая. Её прихожая. Вешалка, зеркало, тапки на коврике. Тишина, только тихое шипение камеры.
И из темноты коридора в кадр медленно вышла женщина.
В ночной рубашке, босиком, с распущенными седыми волосами. Она двигалась плавно, как будто по воде. Подошла к тумбочке. Открыла ящик. Достала оттуда что-то – камера не разобрала, что. И так же плавно ушла обратно в темноту.
У женщины было лицо Нины Сергеевны.
Нина Сергеевна сидела на стуле, держалась за край стола обеими руками и смотрела, как она сама выходит из темноты ещё раз. И ещё. Третий раз – уже с чашкой. С белой, с синей каймой.
– Та-а-ак, – сказала Нина Сергеевна вслух, ровно, как биологу положено комментировать неожиданный результат опыта. – Интересно.
Потом встала. Подошла к шкафу в коридоре – большому, старому, с пальто Вити, которое она так и не убрала. Отодвинула пальто.
За пальто стояла коробка.
Обычная картонная коробка из-под обуви. В ней лежали: клетчатый тапок. Горсть заварки в бумажном кулёчке (она даже пересыпала!). Фотография с моря. Белая чашка с синей каймой. Его очки для чтения – которых, кстати, Нина Сергеевна не помнила, когда видела в последний раз. Книжка с закладкой на сто тридцать шестой странице – он не дочитал. Часы. Запах одеколона в платке.
Чемодан.
Она собрала ему чемодан.
Сама себе. По ночам. Полтора года.
Нина Сергеевна села на пол рядом с коробкой. Ноги в тапках, халат, руки на коленях. Смеяться было нельзя – смешно было ужасно. Плакать было нельзя – и плакать было тоже ужасно. Она делала и то, и другое одновременно, и это получалось у неё как-то очень по-учительски: тихо, с достоинством, без свидетелей.
– Виктор Николаевич, – сказала она коробке. – Ну ты посмотри, до чего я дошла.
Коробка тактично молчала.
---
До звонка Кате Нина Сергеевна успела сделать ещё две вещи.
Первая – позвонить Зое Павловне с площадки. Зоя Павловна, соседка-болтушка семидесяти лет, была накануне обвинена – не в лицо, но в сердце – в краже заварки. Нина Сергеевна поймала себя на том, что последнюю неделю с ней сухо здоровалась и дважды не открыла дверь, когда та звонила «спросить сахара». Теперь стало стыдно.
– Зоя Павловна, – сказала она в трубку. – Я испекла пирог. С яблоками. Зайдёте?
– Нинушка! – возликовала Зоя Павловна так, как будто ей присудили премию. – А я уж думала, вы на меня обиделись за что-то…
– Это я на себя обиделась, – честно сказала Нина Сергеевна. – Но пирог ни при чём.
Вторая вещь – позвонить в поликлинику и записаться к неврологу. Потому что биолог биологом, а лунатизм в пятьдесят шесть – штука, требующая не только коробки за пальто, но и, вероятно, разговора с человеком в белом.
А потом она набрала Катю.
– Мам, – сказала Катя настороженно. – Что у тебя?
– Катюш. Я посмотрела запись.
Пауза.
– И?
Нина Сергеевна поправила очки. Потеребила кольцо.
– Катюш, ты была права.
– В чём?
– В том, что я могла и не заметить, как сделала.
Катя молчала очень долго. Так долго, что Нина Сергеевна успела обдумать ещё одну запись – 04:38, ту, где она, судя по всему, возвращала на место ключи от дачи. От дачи, которую они с Витей продали восемь лет назад.
– Мама, – сказала наконец Катя совсем другим голосом, – я приеду.
– Не надо сразу.
– Надо.
– Ну, надо так надо. Привези чаю. С бергамотом.
– Зачем?
– Пополнить запасы. У меня, кажется, внутри живёт человек, который его любит.
Катя то ли засмеялась, то ли всхлипнула. По телефону было не разобрать.
---
Вечером, когда уехали Катя с Ликой, съели пирог с Зоей Павловной (Зоя плакала от умиления, потому что пирог оказался «совсем как мамин»), и квартира снова стала её – Нина Сергеевна сделала то, чего не делала полтора года.
Она не убрала коробку обратно.
Она поставила её на полку в комнате. Не на видное место, нет – но и не за пальто. Между книг, рядом с томиком Чехова, который Витя так любил в руках вертеть, не читая.
Рядом с коробкой поставила белую чашку с синей каймой. Налила в неё чай. С бергамотом – Катя всё-таки привезла, по дороге.
Чай остывал медленно.
Нина Сергеевна сидела на диване, пила из своей кружки, смотрела на его – и впервые за полтора года позволила себе вслух сказать не «ушёл», не «когда его не стало», а просто:
– Вить. Ну привет.
Чашка, конечно, молчала. Но как-то так молчала, что Нине Сергеевне показалось – она слышит.
Потом Нина Сергеевна встала, прошла в коридор и на всякий случай подвинула камеру чуть правее – чтобы захватывала ещё и дверь в комнату. Не от недоверия. От любопытства. Биолог же.
В ту ночь камера записала ровно одно движение: в 01:12 из комнаты в кухню прошла женщина в халате, налила себе воды, постояла у окна и вернулась обратно.
Женщина была в очках. И помнила, зачем пришла.
КОНЕЦ
Спасибо, что дочитали до конца!
Буду рада вашим лайкам 👍, комментариям ✍️ и размышлениям.
Ваше мнение очень важно.
Оно вдохновляет на новые рассказы!
Рекомендую рассказы и ПОДБОРКИ: