Не родись красивой 211
Кондрат взглянул на Митьку и будто невзначай, произнес:
— Тебе Полинка поклон передавала.
Глаза у Митьки сразу вспыхнули.
— Правда?
Вся его сдержанность исчезла. Лицо ожило, в нём мелькнуло такое открытое, мальчишеское чувство, что Кондрат невольно отвёл взгляд, будто не хотел слишком явно замечать эту радость.
— Правда, — ответил он. — Можешь даже письмо ей написать.
Сказал — и внимательно посмотрел на парня, ожидая, как тот примет эти слова.
— Вот это да... — удивился Митька. — У меня денег на конверт нет.
— Не надо тебе конверт, — сразу сказал Кондрат. — Листок с карандашом здесь возьмёшь. Напишешь.
Митька и обрадовался, и тут же смутился. Видно было, что сама мысль о письме Полинке так сильно тронула его, что он ещё не успел толком сообразить, как это всё может устроиться.
— Почему без конверта? — спросил он. — А как же письмо?
— Запомни мой адрес. Можешь принести его мне домой. Я уже сам отправлю, — объяснил Кондрат. — Так и подозрений меньше. Надёжнее.
Митька слушал внимательно, с тем серьёзным, напряжённым вниманием, какое бывает у человека, для которого даже простая весточка от близкого становится делом важным и почти тайным.
— А Полька... она что, мне ответит? — спросил он уже тише.
— Ответит, — твёрдо сказал Кондрат. — Она тебе поклон передавала. Спрашивала, как ты. Беспокоится. Можно сказать, я по её поручению и пришёл к тебе.
От этих слов у Митьки в глазах проступило такое живое, открытое счастье, что Кондрат даже невольно смягчился.
— А если я приду, вас дома не будет?
— Ну, если меня дома не будет, там будет жена моя или Екатерина Ивановна. Ей и отдашь. Не сомневайся, всё будет надёжно.
Митька вскинул голову.
— Ты что, женился, дядька Кондрат? — удивился он.
— Женился, брат, женился, — ответил Кондрат. — Так что давай, духом не падай. Держись.
Митька улыбнулся. На этот раз улыбка получилась не робкая и не натянутая, а настоящая — широкая, светлая, совсем мальчишеская. И от этого лицо его сразу стало другим, будто сквозь всю пережитую нужду вдруг проступило то живое, юное, что в нём ещё не успела изуродовать жизнь.
— Я рад, что ты пришёл, дядька Кондрат.
Сказал он просто, так, как шло от сердца.
— Ну вот и хорошо, — отозвался Кондрат. — А теперь давай, иди учись и держись тут. Всё будет хорошо. Советская власть выучит. Будешь стараться — жизнь свою устроишь.
Митька кивнул. На лице его ещё держалась та самая улыбка, редкая и оттого особенно дорогая.
— Спасибо тебе, дядька Кондрат.
Кондрат только чуть повёл плечом, в глазах его мелькнуло тёплое, почти отцовское чувство.
— Да не за что. Ладно, беги. Пошёл я.
И всё же, когда Митька побежал обратно к дверям, Кондрат ещё несколько секунд смотрел ему вслед. На его худую, упрямую фигуру, на быстрый шаг, на то, как он, уже почти скрывшись, всё-таки разок оглянулся. И от этого короткого взгляда у Кондрата в груди осталось тяжёлое, но живое чувство: парень держится. Значит, и дальше должен выстоять.
**
Первые дни лета выдались жаркими. Воздух стоял густой, неподвижный, будто прогретый солнцем до самого дна. Ольга сидела на лавочке возле небольшого домика и ждала Николая с работы.
Здесь, у бабки Фроси, они снимали квартиру. Сама бабка отдала молодым избу, а себе оставила маленькую комнатку с одним окном, отделённую от большой комнаты тесовой перегородкой с дверью. Жила она скромно, почти незаметно была доброй и очень старой. Силы покидали её с каждым годом, и она уже не справлялась с хозяйством, как прежде: не могла принести дров, наносить воды, вымыть пол. Потому и пустила к себе эту молодую пару, хотя поначалу сильно волновалась, каково ей будет жить с чужими людьми под одной крышей.
Но Николай и Ольга оказались людьми тихими, покладистыми. Не шумели, не спорили, не стесняли старуху. Напротив, скоро и сама бабка Фрося будто успокоилась душой, почувствовав, что в дом вошли не посторонние, а хорошие, работящие люди, с которыми можно доживать век без тревоги.
Договорились они просто: бабка не будет брать с них денег, а взамен Николай с Ольгой станут топить подтопок и печь, носить воду и делать по дому всю тяжёлую работу. Это было по силам им и в радость ей. Николай с утра до вечера трудился, Ольга хлопотала по хозяйству, и маленькая изба, прежде, видно, тосковавшая в одинокой старости, ожила, наполнилась голосами, движением, жизнью.
Ольга в этой тесной, скромной избе впервые за всю свою сознательную жизнь чувствовала себя спокойно и счастливо. Впервые рядом с ней был человек, на которого можно было опереться без страха. Коля любил её, заботился о ней, и это проявлялось в каждом его взгляде, в жесте, в том, как пододвигал ей табурет, как сам брал тяжёлое в руки, как берег её.
Ольга улыбнулась. Подняла лицо к ещё яркому вечернему солнцу и замерла, будто хотела вобрать в себя это тепло без остатка. Ласковый ветер касался её чуть загорелого лица, шевелил волосы, гладил щёки. И сама она теперь уже не напоминала ту исхудавшую, слабую девушку, какой была по осени. Болезнь, страх, тяжесть пережитого — всё это не исчезло бесследно, но отступило так далеко, что уже не владело ею.
С приходом Николая всё в её жизни переменилось.
Уже через два дня после его возвращения со службы они расписались. Всё произошло просто, без лишнего шума, но именно в этой простоте было столько настоящего, столько долгожданного, что Ольга ещё долго не могла до конца поверить: теперь они с Колей муж и жена, и впереди у них не письма, не разлука, а одна жизнь на двоих.
Тогда Мария Юрьевна подсказала им, где лучше найти жильё. Жила бабка Фрося недалеко, и это особенно нравилось Ольге. Она успела привязаться к Марии Юрьевне, они стали словно родными, пройдя вместе самые тяжёлые дни в жизни девушки.
К тому же, они виделись на работе.
Мария Юрьевна заметила, что Ольга изменилась и похорошела. Ольга и сама чувствовала: она стала другой.
В ней появилась сила. Не одна крепость тела, хотя и она понемногу возвращалась, а внутренняя сила — та, что помогает человеку жить без оглядки на вчерашний страх. Безнадёжность, слабость, беспросветная печаль отступили, будто ушли в прошлое и уже не имели над ней прежней власти. Глаза её теперь светились тихой, глубокой радостью, какую даёт человеку присутствие рядом любимого и близкого.
Любовь Николая, такая простая, такая надёжная, творила с ней настоящие чудеса. Ольга окрепла. Научилась делать то, чего прежде никогда не делала. Перестала бояться жизни и вдруг почувствовала к ней вкус.
Работа в больнице ей нравилась. Грамотность и усидчивость позволяли делать всё быстро и чётко. В бумагах у Ольги был порядок, и это тоже приносило ей особое, спокойное удовлетворение. Главный врач был доволен своей недавней пациенткой, а ныне работницей.
Ольга чувствовала свою нужность. Это придавало уверенности. Но главное было даже не в этом.
Главное — она нужна была Коле. И от этого всё в её жизни наполнялось особым светом - ровным, тёплым, как это вечернее солнце, под которое она сейчас с улыбкой подставляла лицо.