Салат пересох.
Я стояла у доски и смотрела, как огурец под ножом превращается в сухие шайбы, и думала, что Лариса заметит. Она всегда всё замечает. Тридцать лет дружбы учат видеть друг друга насквозь, даже через пересушенный огурец.
– Ма, ты оливье режешь? – Соня прошла мимо в наушниках, на ходу выдернула кусок колбасы из стопки.
– Соня, руками.
– У меня руки чистые.
– Дело не в чистых.
Она пожала плечами и ушла обратно в свою комнату. Дверь закрылась. В квартире снова стало тихо той особой тишиной, которая бывает только в квартирах разведённых женщин с детьми-подростками. Когда все по разным углам, а радио на кухне работает как будто само для себя.
Телефон завибрировал на столе.
– Верка, не забудь красное. У меня только белое осталось. Л.
Я улыбнулась. Лариса всегда писала сообщения так, как будто кто-то чужой может прочитать, через запятую и с инициалом в конце. Ей было сорок пять, она работала главным бухгалтером на заводе «Прогресс», и каждую пятницу уже двадцать лет подряд мы пили чай у неё на кухне.
Юбилейный вечер был сегодня.
Сорок пять, не круглая дата, но Лариса сказала: «Верка, я до пятидесяти могу не дожить, давай отмечать каждый год». И мы отмечали.
Я доделала салат, переоделась, вытащила из холодильника бутылку красного. В прихожей постояла перед зеркалом. Сорок три, это когда ты уже не делаешь вид, что двадцать, но ещё не смирилась, что пятьдесят. Седины не было. Морщины были, но вокруг глаз, от смеха. Я решила, что сойдёт.
– Соня, я у тёти Ларисы.
– Угу.
– Вернусь поздно.
– Угу.
Она даже не вышла.
У Ларисы было шумно. Пахло запечённой уткой и гвоздикой, она всегда ставила гвоздику в утку, ещё от матери привычка. В коридоре висели чужие пальто. В гостиной гремели вилки.
– Верка! – Лариса вылетела из кухни в фартуке, обняла меня так, что я чуть бутылку не выронила. – Сколько можно ждать? Все уже за столом.
– Салат делала.
– Оливье?
– Оливье.
– Ты каждый год оливье.
– А ты каждый год утку.
Мы рассмеялись.
За столом сидели родственники Ларисы, соседи, её бывший муж Коля, они развелись давно и остались дружны, как это иногда бывает у умных людей. И Артём.
Артём сидел в дальнем конце, у окна, и пил воду. Не вино. Воду.
– Тёть Вер, – он встал, когда я подошла. Высокий, худой, в белой рубашке с закатанными до локтя рукавами.
– Тёма, ты когда успел вырасти? – я обняла его машинально, как обнимала с трёх лет.
Он чуть отстранился.
Так быстро, что я не поняла, показалось или нет.
– Садитесь, – сказал он и отодвинул мне стул.
Я села. Лариса тут же поставила передо мной тарелку. Стало шумно, посыпались тосты, кто-то начал рассказывать про дачу, про цены на бензин, про внуков. Обычный семейный разговор, который звучит в каждой квартире по субботам.
Артём молчал. Ел мало. Смотрел в тарелку.
– Тём, – Лариса наклонилась к нему через стол, – ты чего грустный? Сессия закончилась, гуляй.
– Всё хорошо, ма.
– Хорошо у него, – Коля махнул вилкой. – Двадцать лет парню, а он как старик. Я в его возрасте...
– Коля, – Лариса прищурилась.
– Молчу.
Я посмотрела на Артёма внимательнее. Он поднял голову и встретился со мной глазами. И опустил их снова. Мгновенно, как будто обжёгся.
Что-то внутри меня сжалось, не от тревоги, а от непонимания. От ощущения, что я пропустила какую-то сцену, а действие идёт дальше.
Курить я вышла на балкон часов в одиннадцать. Не курила уже три года, но иногда в гостях у Ларисы тянуло. У неё на балконе стояла старая пепельница из зелёного стекла, привезённая из Болгарии в девяносто втором, и сам этот ритуал, когда ты стоишь и смотришь на двор, успокаивал.
Я просто стояла без сигареты.
Дверь открылась.
– Тёть Вер.
Артём. В руках два стакана. В одном вода, в другом вино.
– Мама сказала вам отнести. Вы вино не допили.
– Я не хотела.
– А она настойчивая.
Я улыбнулась и взяла вино. Он остался стоять. Не уходил. Я сделала глоток. Лариса купила сухое, я не любила сухое, но сказать ей это за двадцать лет не смогла.
– Тём, – я повернулась к нему. – Ты чего сегодня такой?
– Какой?
– Тихий. И вообще.
– Вера Сергеевна.
Он сказал это, и я сразу поняла, что сейчас будет плохо. По имени-отчеству. С подросткового возраста он звал меня тёть Вера или просто Вера. А тут Вера Сергеевна. Как чужую.
– Артём, – я поставила стакан на перила.
– Я вас люблю.
Это прозвучало ровно, как будто он репетировал. Как будто он двадцать раз произнёс эту фразу внутри себя и подошёл с готовым текстом.
– Что?
– Я вас люблю. Уже два года. Я хотел сказать раньше, но...
– Тёма, стоп. Стоп.
Я почувствовала, как кровь отливает от щёк. Не от смущения. От злости. От того, что он испортил всё одной фразой. Юбилейный вечер, двадцать лет дружбы с его матерью, мои сорок три, его двадцать, всё разом стало неудобным, как платье не по размеру.
– Тём, ты выпил?
– Я не пью.
– Тогда это как называется?
– Это правда.
Он смотрел на меня так, как смотрит человек, который принял решение. Без страха. Без стыда. Просто смотрел.
– Артём, мне сорок три года.
– Я знаю.
– Я подруга твоей матери.
– Я знаю.
– Я тебя в ванне купала.
– Мне тогда было четыре, а сейчас двадцать. Это разные люди.
– Нет, – я выдохнула. – Это один и тот же человек. Ты сын Ларисы. И всё.
Он молчал.
В гостиной засмеялись, кто-то включил старую песню, «Синий иней», что ли, Лариса любила «Синий иней». Музыка шла сквозь стекло, приглушённая, и от этой приглушённости было ещё хуже.
– Тём, – я старалась говорить тихо. – Забудь. Слышишь? Мы сейчас закроем дверь, ты вернёшься за стол, я посижу ещё час и уйду. И мы об этом больше никогда.
– Я не забуду.
– Забудешь.
– Нет.
Я взяла стакан с перил и вошла в квартиру.
Лариса посмотрела на меня из кухни:
– Верка, ты чего бледная?
– Голова.
– Давление?
– Да, наверное. Лар, я пойду.
– Сейчас я таблетку дам.
– Не надо. Я дойду.
Она проводила меня до двери, ворча, что я стала совсем слабая, что нужно пить свёклу с морковкой, что Соня меня замучила своими подростковыми истериками. Я кивала. Я стояла в прихожей и видела через плечо Ларисы, как в коридор вышел Артём и смотрел на меня. Прямо. Без отвода глаз.
– Верка, ты точно дойдёшь?
– Точно.
– Позвони, как будешь дома.
– Позвоню.
Я вышла на лестницу. Дверь закрылась. И я пошла вниз пешком, хотя жила Лариса на седьмом этаже и лифт работал. Просто пошла вниз по бетонной лестнице, в темноте, и на третьем этаже села на подоконник.
И впервые за вечер поняла, что у меня трясутся руки.
Домой я пришла к часу ночи. Соня уже спала.
Я легла и долго смотрела в потолок. В голове крутилась фраза. Не «я вас люблю», а «мне тогда было четыре, а сейчас двадцать, это разные люди». Он подготовился. Он знал, что я скажу. Он уже всё обдумал.
Мне стало страшно.
Не того, что он сделает что-то плохое. Артём был тихий, книжный, мухи не обидит. Страшно было другого. Того, что я теперь не могу смотреть Ларисе в глаза и не думать о том, что её сын два года что-то ко мне чувствует.
Два года.
Я начала отматывать назад. Два года, это когда Соне было тринадцать, мы с Ларисой ездили на её дачу все вместе, Артём был там, помогал с дровами. Ему было восемнадцать. Я тогда ходила в купальнике к речке. Он сидел на крыльце с книгой.
Я встала и пошла на кухню пить воду.
В холодильнике была недоеденная колбаса и банка огурцов. Больше ничего. Я открыла огурцы и съела один прямо стоя, из банки. Соль у меня была повышена, врач запретил. Но я съела.
Потом вымыла руки и посмотрела в окно. Четвёртый час. Двор пустой. Только под фонарём стояла машина с включёнными фарами.
Я вгляделась.
Это была машина Артёма.
Утром я позвонила Ларисе. Обычный субботний звонок, «как посуду мыла», «кто сколько выпил», «какой у Коли вид был».
– Верка, ты как? Давление прошло?
– Прошло. Слушай, Лар.
– М?
– Артём у тебя?
– Дрыхнет. А что?
– Ничего. Так.
Я положила трубку. Он был дома. Видимо, или я обозналась, или он просидел под окнами до утра и уехал спать.
Я пошла в душ и стояла под водой минут двадцать.
Соня постучала:
– Ма, ты там жива?
– Жива.
– Я есть хочу.
Обычная жизнь продолжалась.
В понедельник он написал.
– Вера Сергеевна, я понимаю, что вы расстроены. Я не хотел испортить мамин день. Но мне нужно было сказать. Если вы захотите поговорить, я могу встретиться. Где скажете. Артём.
Я удалила сообщение и заблокировала номер.
Через час он написал с другого номера.
– Это не блажь. Я два года молчал. Я готов ждать.
Я заблокировала и этот.
Во вторник я позвонила психологу. Той самой, к которой ходила после развода. Записалась на четверг.
В среду позвонили в дверь.
Я посмотрела в глазок. Артём. С букетом пионов.
– Уходи, – сказала я через дверь.
– Я только букет.
– Уходи, Артём, пока я маме не позвонила.
– Позвоните.
Я открыла дверь. Не потому что хотела. Потому что стояла Соня в своей комнате, и через минуту она бы вышла и спросила, кто пришёл.
– Заходи.
Он вошёл. Положил пионы на тумбочку.
– Соня, – крикнула я, – это тётя Лариса через сына передала.
– Угу, – из комнаты.
Я затащила Артёма в кухню и закрыла дверь.
– Ты с ума сошёл?
– Нет.
– Ты понимаешь, что ты делаешь?
– Понимаю.
– Ты понимаешь, что твоя мать моя единственная подруга? Что у меня больше никого нет? Что если ты...
– Я не прошу вас ничего говорить маме.
– А что ты просишь?
– Ничего. Я хотел принести цветы. И всё.
Я смотрела на него и не узнавала. Это был не тот Артём, которого я помнила. Это был взрослый мужчина с глазами, которые знают, чего хотят. Высокий. С небритой шеей. С такими же руками, как у Коли, крупные, с длинными пальцами.
– Артём, послушай меня.
– Слушаю.
– Это пройдёт.
– Не пройдёт.
– Пройдёт. Ты встретишь девушку на своём курсе. Красивую, молодую, умную. Ты влюбишься. У тебя будет семья, дети. А я буду тётя Вера, которую ты однажды летом...
– Вы не тётя Вера.
– Я тётя Вера. Для тебя я тётя Вера.
– Для меня вы Вера.
Я села на стул.
– Уходи.
– Хорошо.
Он повернулся к двери. И остановился.
– Вера, вы только одно мне скажите. Я вам противен?
– Что?
– Я вам противен как мужчина? Если да, я уйду и больше не приду. Серьёзно. Мне нужно это услышать.
Я открыла рот. И закрыла. Потому что в честном ответе я увидела ловушку, и в нечестном тоже.
– Уходи, Артём.
Он ушёл.
Я сидела на кухне и смотрела на пионы. Розовые, крупные, распущенные уже, с обвисающими лепестками. Лариса такие любила. Лариса бы обрадовалась.
У психолога я просидела час и рассказала всё. Психолог, Надежда Петровна, женщина лет шестидесяти, с тёмными глазами и тихим голосом, выслушала молча.
– Вера, что вы чувствуете?
– Злость.
– На кого?
– На него. На себя. На Ларису за то, что она ничего не видит.
– А ещё?
Я молчала.
– Вера, – она наклонилась ко мне. – Вы не ответили на его вопрос даже себе. Противен ли он вам.
– Он мне как племянник.
– Он вам не племянник. Он сын вашей подруги. Это разное.
– Для меня одно.
– Вера.
Я заплакала. Не сильно. Просто потекло из глаз.
– Мне сорок три, Надежда Петровна. Мне сорок три года, я развелась три года назад, у меня дочь-подросток, я работаю в поликлинике на полставки, потому что на целую мне здоровья не хватает. Я не могу позволить себе ничего. Даже в голове. Потому что если я позволю себе хоть одну мысль, я потеряю лучшую подругу, дочь меня не простит, а он, он через год влюбится в однокурсницу, и я останусь с обломками. С обломками всего.
– Вы это ему сказали?
– Часть.
– А он?
– Он сказал, что он не исчезнет.
Надежда Петровна кивнула.
– Вера, я дам вам одно задание. Не принимайте никаких решений две недели. Ни в одну сторону. Не говорите подруге. Не говорите с ним. Просто живите.
– Я так не смогу.
– Сможете.
Я смогла.
Две недели я ходила на работу, кормила Соню, стирала, готовила, смотрела сериалы по вечерам. Артём молчал. Лариса звонила как обычно, звала на шашлыки в субботу, я сказала, что Соня заболела. Соня не болела.
На двенадцатый день я поняла, что думаю о нём.
Не как о мужчине. Как о проблеме, которая не решается. Как о занозе, которую не вытащить. Я пыталась вспомнить его маленьким, получалось плохо. Память подсовывала не пятилетнего Тёму с ободранными коленками, а двадцатилетнего Артёма, стоящего в моей кухне с букетом пионов.
Я испугалась.
На четырнадцатый день я позвонила Ларисе:
– Лар, я на дачу поеду.
– В Подмосковье?
– Да.
– Одна?
– Соня с отцом неделю поживёт. Он её давно звал.
– Ух ты. А чего вдруг дача?
– Устала.
– Хочешь, я с тобой?
– Нет.
– Обидно.
– Лар, не обижайся. Мне одной надо.
Она помолчала.
– Верка, у тебя всё нормально?
– Нормально.
– Ты после Андрея такая стала. Молчаливая. Я думала, пройдёт.
– Прошло. Просто устала.
– Ладно. Но в следующие выходные я к тебе приеду.
– Приезжай.
Я повесила трубку и подумала, что «в следующие выходные» это через восемь дней. За восемь дней я всё решу. Я подышу, я переживу, я пойму. Я вернусь в свою жизнь, закрою за собой дверь, и всё будет как было.
Соня уехала к Андрею в пятницу утром. Я собрала сумку, загрузила машину и поехала на дачу.
Дача была маминой. Двадцать соток, старый щитовой домик, яблони, малинник, заросшая грядка с мятой. Мама умерла шесть лет назад. С тех пор мы с Ларисой и Соней приезжали летом, жгли костры, пили чай с мятой, спали под одним пледом на раскладушке, если ночью было холодной.
Я открыла домик. Пахло сыростью и мышами.
Первый день я убиралась. Вторую половину дня просто лежала в гамаке между яблонями и смотрела, как плывут облака. Телефон я почти не трогала. Лариса прислала «как дела, отшельница?», я ответила «норм».
Артём не писал. Я его номера заблокировала все, какие знала.
Во второй день я проснулась от того, что кто-то пилил.
Соседский дед, наверное. Я вышла во двор в халате. На соседском участке действительно пилил дед, дрова для бани. Я помахала ему, он помахал мне.
Я подумала: вот оно, нормальное. Вот обычная жизнь. Дед пилит, яблони растут, Соня у отца, всё правильно.
На третий день я вышла за молоком в деревенский магазин.
И на обратном пути, подходя к калитке, увидела машину Артёма.
Он стоял у калитки. В джинсах и рубашке. Без цветов. Просто стоял.
– Как ты нашёл?
– Мама однажды говорила, где ваша дача.
– Артём, уезжай.
– Я на минуту. Я привёз.
Он достал из кармана коробочку. Маленькую, бархатную.
Я поставила пакет с молоком на землю. Очень медленно.
– Артём, нет.
– Я не прошу вас ответить сейчас.
– Артём.
– Я всё посчитал. У меня есть накопления. Я летом работаю. Я могу снять квартиру. Я закончу университет через два года. Я...
– Артём, прекрати.
– Я хочу, чтобы у вас было. Не для ответа. Просто чтобы вы знали, что я не играю.
Он протянул мне коробочку.
Я не взяла.
– Ты с ума сошёл. Ты понимаешь, что ты говоришь? Ты с ума сошёл, Артём.
– Я не сошёл. Я два года думал. Я всё взвесил. Я понимаю разницу в возрасте, я понимаю, что подумают люди, я понимаю про маму.
– Что ты понимаешь про маму?
– Что ей будет плохо. Но это её жизнь, а моя моя.
Я смотрела на него, и у меня начали дрожать губы.
– Артём. Послушай меня. Ты не понимаешь. Тебе двадцать. Ты ещё не жил. Ты не знаешь, что десять лет прожить с человеком. Ты не знаешь, когда тебя перестают замечать. Как просыпаться в пять утра и думать, почему мне так пусто. Как родить ребёнка, не спать три года, и вдруг обнаружить, что муж завёл себе молоденькую на работе. Вот это я знаю, Артём. А ты не знаешь. И когда ты узнаешь, ты не меня захочешь. Ты захочешь такую, чтобы вместе с ней это пережить. А я, я уже пережила. Без тебя. Я пришла через это.
– Я хочу с вами прийти.
– Ты не можешь со мной прийти. Я уже пришла.
Он молчал.
– Вера.
– Артём, уезжай. Сейчас же. Пожалуйста.
– Возьмите кольцо.
– Не возьму.
– Пожалуйста.
И в этот момент я услышала шум машины на дороге.
Я обернулась.
Из-за поворота выехал Ларисин «Рено». Пыльный. С открытым окном. За рулём Лариса. В майке, с платком на волосах.
Машина остановилась у калитки.
– Верка! – она высунулась в окно. – Я подумала, чего ждать до следующих выходных, приеду щас. Я пирогов напекла.
И замолчала.
Потому что увидела Артёма.
Три секунды.
Три секунды тишины. Три секунды, за которые в её глазах сменилось всё, удивление, непонимание, догадка, ужас.
– Тём? – тихо. – Ты что здесь делаешь?
Артём повернулся к ней. Он не убрал коробочку.
– Мама.
– Тёма, ты что здесь делаешь?
Он молчал.
Лариса вышла из машины. Медленно. Как будто боялась, что если пойдёт быстро, упадёт. Подошла к калитке. Посмотрела на него, на меня, на коробочку в его руке.
– Верка, – сказала она, не глядя на меня. – Верка, что здесь происходит?
Я открыла рот.
– Ларис, – это прозвучало тонко, чужим голосом. – Ларис, ничего не происходит.
– Что у него в руке?
– Ничего.
– Тёма, что у тебя в руке?
Он протянул ей коробочку.
Она взяла. Открыла. В коробочке было кольцо, тонкое, серебряное, с маленьким камнем. Не дорогое. Такое, какое может купить двадцатилетний студент на заработанные летом деньги.
Она закрыла коробочку.
И ударила его по лицу.
Не сильно. Открытой ладонью. Так, как мать бьёт взрослого сына, когда больше ничего не может. Артём даже не дрогнул.
– Лариса, – я шагнула к ней. – Лариса, послушай.
– Замолчи.
– Лариса, между нами ничего нет.
– Я сказала, замолчи.
Она повернулась к Артёму:
– Садись в машину.
– Мам.
– Садись в машину, я сказала.
– Мам, это не она. Это я.
– Тёма. В машину.
Он посмотрел на меня. Я ничего не сказала. Он пошёл к своей машине.
Лариса стояла и смотрела на меня. Очень долго. Секунд тридцать.
– Сколько это длится?
– Ничего не длится.
– Сколько?
– Лариса, он признался мне две недели назад. На твоём юбилее. На балконе. Я сказала ему нет. Я заблокировала номер. Я уехала сюда, чтобы он меня не нашёл. Он нашёл. Я сейчас узнала про кольцо. Вот прямо сейчас. Только что.
– Он говорит, что два года.
– Он мне это тоже говорил. Я не знала. Клянусь.
– Кем клянёшься?
– Соней.
Она отвела глаза.
– Ларис, – я заплакала. – Ларис, я тебя тридцать лет знаю. Если бы что-то было, ты бы увидела. Ты всегда всё видишь. Я эти две недели с ума сходила. Я к психологу пошла. Я...
– Верка.
– Что?
– Отдай ключи от своей калитки. Не в смысле физически. В смысле, пусть он сюда больше не знает, как ехать.
– Я его не звала.
– Я знаю, что ты не звала.
Она провела рукой по лицу. Платок сполз на шею. Я увидела, что под платком проседь. Которой раньше не было. Или была, но я не замечала.
– Я поеду, – сказала она.
– Ларис, чаю.
– Нет. Я поеду. Мне с ним сейчас говорить надо. И с собой говорить. Ты подожди.
– Чего ждать?
– Пока я тебе позвоню. Или не позвоню.
Она села в машину. Артём уже сидел в своей, не завёл, ждал.
– И, Верка.
– Да.
– Я тебе верю. Я сейчас на тебя злюсь, но я тебе верю. Это важно, чтобы ты знала.
Она уехала. Артём за ней.
Я постояла у калитки. Подняла пакет с молоком. Пакет порвался, молоко вытекло на землю. Я стояла и смотрела, как белое впитывается в пыль.
Лариса позвонила через три дня.
– Верка.
– Ларис.
– Ты дома или на даче?
– Дома. Соню забрала.
– Я приеду.
Она приехала вечером. Мы сели на кухне. Я заварила чай. Она пила молча.
– Он уехал, – сказала она.
– Куда?
– В Питер. К отцу. Коля его взял к себе на время.
– Надолго?
– До конца лета. Потом вернётся в универ. Я не знаю.
Она помолчала.
– Верка, я с тобой говорить хочу не как с подругой. А как с женщиной.
– Говори.
– Он меня не послушает.
– Ты о чём?
– Я о том, что он вернётся. Через месяц, через полгода, через год. Он вернётся и будет искать тебя снова. Я его знаю. Он в меня упрямый. В Колю упрямый. Двойное упрямство.
Я молчала.
– И я хочу от тебя услышать, – она посмотрела на меня, – что ты будешь делать.
– Я ничего не буду делать.
– Это не ответ.
– Это ответ.
– Верка. Ты на меня посмотри.
Я посмотрела.
– Ты мне сейчас честно скажи. Он тебе нравится?
– Ларис.
– Честно.
– Он мне как племянник.
– Я спросила не это.
Я опустила глаза.
– Я не знаю, Лариса. Я не знаю. Он красивый. Он умный. Он ко мне пришёл с кольцом. Я не знаю, как это у меня в голове. Я его отвергла, я была твёрдая. Я и сейчас твёрдая. Но если ты спрашиваешь меня, противен ли он мне, нет, он мне не противен. Я не могу врать. Это всё.
Она кивнула.
– Спасибо.
– За что?
– За то, что не врёшь.
Она допила чай.
– Я тебе скажу одно, Верка. Я не против того, чтобы ты была счастлива. Я тебя люблю. Но если ты с моим сыном, я этого не выдержу. Не потому что ты плохая. Потому что я его мать. И для меня он всегда будет маленьким. И когда я вас увижу вместе, я увижу не взрослого мужчину с женщиной. Я увижу тебя, мою ровесницу, с моим ребёнком. И я не смогу. Это не от ума. Это изнутри.
– Я понимаю.
– Поэтому нет. Нельзя. Не потому что ты хуже меня. А потому что я не выдержу.
– Я понимаю.
– Скажи «я обещаю».
– Лариса.
– Скажи.
– Я обещаю.
Она встала, обняла меня и заплакала. Я тоже заплакала. Мы стояли на кухне и плакали как две девчонки из девяносто третьего года, когда у меня разбилась первая любовь и я приходила к ней в общежитие. Только теперь мы были старыми. И любовь была не моя. И у меня, и у неё болело по-разному.
Артём вернулся в сентябре.
Лариса сказала, что он поступил в магистратуру в Питере. Остался там. Квартиру снял. Иногда приезжает на выходные, редко.
Я его не видела.
В ноябре он прислал мне письмо. Не сообщение, бумажное письмо. По почте. На конверте был мой адрес, написанный его почерком, аккуратным, чуть наклонным.
Я открыла.
Внутри лист. Одна строчка.
– Вера, я жду. Артём.
И всё.
Я сидела и смотрела на эту строчку долго. Потом сложила письмо обратно в конверт. Потом положила конверт в ящик стола, под документы.
Потом пошла на кухню и позвонила Ларисе.
– Ларис.
– М?
– Давай в пятницу чай.
– Давай. Свёклу с морковкой принесу.
– Неси.
Я повесила трубку.
Соня заглянула в кухню:
– Ма, а что на ужин?
– Оливье.
– Опять?
– Опять.
Она закатила глаза и ушла.
Я достала доску и начала резать огурцы. Медленно, аккуратно, чтобы не пересушить.
Кольцо так и осталось у Ларисы.
Письмо у меня.
А что будет через год, я не знала.
Я просто резала огурцы и думала: иногда верность, это не когда ты ничего не чувствуешь. Иногда верность, это когда ты чувствуешь и всё равно говоришь «нет».
И это было единственное, в чём я была уверена на сорок третьем году жизни.
Рекомендуем почитать