Знаете, что меня больше всего поразило в этой истории? Не то, что я ошиблась. А то, как поздно я это поняла.
Артём позвонил в четверг. Голос был такой, каким он в детстве просил разрешения остаться у друга с ночёвкой.
– Мам, я в субботу приеду. Не один.
Я стояла у плиты и мешала творожную запеканку. Ложка замерла.
– С кем?
– Познакомлю. Ты её полюбишь.
– Артём.
– Мам.
– Я спросила, с кем.
Он помолчал. За окном кто-то заводил машину, и двигатель кашлял, как простуженный старик.
– Её зовут Лилия. И ещё... мам, ты только не сразу.
– Что не сразу?
– С ней будут дети.
Я поставила ложку на край кастрюли. Ложка соскользнула и упала в запеканку. Я даже не стала её доставать.
– Сколько детей?
– Трое.
Мой муж Павел умер четыре года назад. Инфаркт на рыбалке, в пять утра, у костра, с чайником в руке. Мне позвонил его приятель Гена, и я помню только, как спросила: «Чайник он поставил?». Гена не понял вопроса.
Артём у нас один. Поздний, вымоленный, на четырнадцатом году брака. Я до сих пор не верю, что он мой.
И вот этот единственный мой мальчик ведёт в дом женщину с тремя.
Я позвонила соседке Зинаиде сразу после разговора. Зинаида живёт надо мной двадцать лет, работала в паспортном столе и знает о людях такое, чего сами люди о себе не знают.
– Зин, он с тремя детьми её ведёт.
– Чьими?
– Её. От первого.
Зинаида молчала. В трубке было слышно, как у неё шипит сковородка.
– Валь, ты сядь.
– Я сижу.
– Нет, ты сядь как следует. И послушай меня. Ты сейчас будешь делать глупости. Я тебя знаю двадцать лет.
– Я не буду.
– Будешь. Ты уже делаешь. Я по голосу слышу.
В субботу я встала в шесть. Помыла полы два раза. Сварила борщ, нажарила котлет, сделала салат с крабовыми палочками, хотя терпеть их не могу. Купила торт «Прага». Переоделась три раза.
В двенадцать в дверь позвонили.
Я открыла и увидела Артёма. За ним стояла женщина. Невысокая, с тёмными волосами, собранными в низкий хвост. В руке у неё была сумка, а на другой руке сидел маленький мальчик, года три-четыре. Рядом с ней стояли ещё двое: девочка лет шести, в розовой куртке с блёстками, и мальчик постарше, худой, с серьёзным лицом.
Они все смотрели на меня молча.
– Здрасте, – сказала девочка первой.
– Здравствуй.
– А вы бабушка?
Я не ответила.
Артём кашлянул.
– Мам, это Лилия. А это Мирон, Тася и Гоша.
– Проходите.
Лилия сняла с плеча сумку и стала расстёгивать куртку на малыше. Мальчик постарше, Мирон, сам снял ботинки и аккуратно поставил их у стены. Тася потянулась к вешалке и не достала.
Я смотрела на них и чувствовала, как у меня в груди что-то твердеет. Словно внутри наливают бетон.
– Артём, иди сюда.
– Мам, потом.
– Сейчас.
Он пошёл за мной на кухню. Я закрыла дверь.
– Ты в своём уме?
– Мам.
– Ты в своём уме, я тебя спрашиваю?
– Тише.
– Трое. Трое, Артём. Ты вообще понимаешь, что это?
Он стоял, прислонившись к холодильнику. Высокий, взрослый, с какой-то новой складкой у рта, которой я раньше не замечала.
– Понимаю.
– Ничего ты не понимаешь. Тебе двадцать девять. У тебя ни своих детей, ничего. А тут готовая семья. Ты будешь чужих растить.
– Они не чужие.
– А чьи?
– Мои будут.
Я засмеялась. Коротко, некрасиво.
– Артём, у меня для тебя новость. Дети своих отцов не забывают. Никогда. И эта твоя... Лилия... она тоже никогда не забудет того, первого. Ты будешь второй.
– Буду.
– И тебя это устраивает?
– Да.
Я села за стол. За стеной было слышно, как малыш что-то говорит, а Тася ему отвечает тонким голосом.
– Артём. Послушай меня. Я твоя мать. Я тебе плохого не желаю. Но им здесь не место.
Он поднял на меня глаза. И вот тут я первый раз увидела этот его взгляд. Тогда я ещё не поняла, что вижу. Поняла позже.
– Мам, – сказал он тихо. – Ты сейчас это вслух произнесла?
– Произнесла.
– Тогда мы уедем.
– Артём.
– Сейчас.
Он вышел из кухни. Я услышала, как он что-то говорит Лилии. Лилия ответила – я не разобрала слов, но тон был ровный, спокойный. Так говорят люди, которые давно привыкли держать себя в руках.
Я вышла в коридор. Лилия снова надевала на Гошу курточку.
– Лилия, подождите, – сказала я.
Она обернулась. Лицо у неё было усталое, без обиды.
– Валентина Петровна, не надо. Мы поедем.
– Сядьте за стол. Я борщ сварила.
– Спасибо. Не надо.
– Мам, – сказал Артём. – Мы поедем.
Тася смотрела то на меня, то на мать, то на Артёма. Мирон стоял уже в ботинках, и ботинки у него были зашнурованы ровно, как у взрослого.
– Бабушка, – сказала Тася. – А у вас торт был. Я видела на столе.
– Тася, – сказала Лилия.
– А что, нельзя?
– Нельзя.
Они вышли. Дверь закрылась тихо, без хлопка. Артём умеет закрывать двери так, что ты чувствуешь себя хуже, чем от любого грохота.
Я осталась в квартире одна. Борщ стоял на плите. Котлеты остывали. Торт «Прага» лежал в коробке на столе, нераспакованный.
Я села и просидела так до вечера. Не плакала. Плакать я разучилась ещё на Пашиных похоронах.
Позвонила Зинаида.
– Ну что?
– Уехали.
– Сразу?
– Сразу.
– Валь.
– Зин, не надо.
– Ты что им сказала?
– Что им здесь не место.
В трубке было очень долго тихо.
– Валь, ты дура.
– Зин.
– Ты дура, Валя. Я тебе это говорю как подруга. Ты своего сына потеряла сегодня. Ты ещё этого не знаешь, а я знаю. Я это двадцать лет в паспортном столе видела. Как матери единственных сыновей теряют за один день.
– Зин, перестань.
– Не перестану. Ты позвони ему.
– Не позвоню.
– Позвони.
– Не позвоню. Пусть сам.
Зинаида положила трубку.
Артём не звонил неделю. Я не звонила тоже.
На восьмой день я не выдержала и набрала. Гудки шли долго. Потом он ответил.
– Да, мам.
– Как ты?
– Нормально.
– Ты где?
– Дома.
– У себя?
– Да.
– А она?
Он помолчал.
– И она.
– С детьми?
– С детьми.
Я сглотнула. Во рту было сухо.
– Артём, ты их... ты их к себе привёз?
– Они со мной живут, мам. Уже полгода. Я тебе просто раньше не говорил.
У меня в руке запрыгала трубка. Я перехватила её левой.
– Полгода?
– Да.
– И ты мне не сказал?
– Я тебе сейчас говорю.
– Артём...
– Мам, мне на работу. Я перезвоню.
Он не перезвонил.
Две недели я ходила как в тумане. Варила себе, ела через силу, смотрела сериал про следователя, не понимая, кто кого убил. Зинаида заходила каждый вечер. Приносила то пирожки, то варенье.
– Валь, поезжай к ним.
– Куда?
– К Артёму. Сама поезжай.
– Он меня не ждёт.
– Конечно, не ждёт. Потому и поезжай.
– Зин, я не могу.
– Можешь.
Я не поехала.
А потом позвонила Галка, моя двоюродная сестра из Подольска. Она у нас в семье вроде разведки. Всё про всех знает, хотя никто ей ничего не рассказывает.
– Валь, я слышала.
– Что ты слышала?
– Что Артём твой с этой... как её... сошёлся.
– Откуда ты слышала?
– Тонь Федоровна сказала. Она в одной конторе с его начальником работает.
– Галя, давай ты не будешь.
– Валь, а правда, что их трое?
– Трое.
– Ужас какой. Старшему сколько?
– Девять.
– Девять. Валь, это же всё. Это же он тебе внука не подарит. Какой там внук, если у неё уже троица.
– Галя.
– А младшему?
– Три.
– Ещё и три. Подгузники, горшок, сопли. И всё это на твоего Артёма.
Я положила трубку. Просто положила, ничего не сказав.
Села у окна. На подоконнике стоял Пашин кактус, который он купил за год до смерти. Кактус уже четвёртый год не цвёл, но и не умирал. Стоял себе.
Я посмотрела на него и вдруг подумала: а ведь Артём на меня так смотрел. Тогда, на кухне, когда я сказала про «здесь не место». Он смотрел на меня ровно, без злости, без обиды. Как на кого-то постороннего.
Как на женщину, которая у него в жизни больше никем не является.
Я поехала через три дня. Не предупредила. Купила торт, тот же самый, «Прагу». Положила в сумку коробку с пряниками тульскими. Купила детский пазл в переходе у метро. Мирно глянула на него в магазине и подумала: Гоше рано, Тасе в самый раз, Мирону скучно будет. Потом подумала: откуда я знаю, что Мирону будет скучно. И заплакала прямо в магазине, у полки с паззлами.
Продавщица посмотрела на меня и ничего не сказала.
Доехала до Артёминого дома. Поднялась на пятый этаж. Позвонила.
Открыла Лилия.
Она стояла в домашних брюках, в футболке, волосы мокрые. За спиной у неё что-то грохотало и орало. Детский голос. «Отдай!». Второй: «Сам отдай!».
– Валентина Петровна.
– Лилия.
Мы стояли.
– Артёма нет. Он до восьми.
– Я знаю. Я к вам.
Она посмотрела на меня. Я не знаю, что у неё было в глазах. Я не поняла.
– Проходите.
Я вошла. В коридоре на полу лежали три пары детской обуви, расставленные неровно, и Артёмины кроссовки. На стене висела детская рисунок: дом, солнце, четыре человека, подписано крупными буквами: «мама, Мирон, Тася, Гоша». Ни папы, ни Артёма.
Я стояла и смотрела на этот рисунок.
– Это Тася рисовала. Давно, – сказала Лилия. – Куртку можете сюда.
Из кухни выскочил Гоша. Увидел меня. Остановился. Пальцем полез в нос.
– Ты бабушка?
– Гоша, не тычь в нос, – сказала Лилия.
– Я не тычу. Ты бабушка?
Я присела на корточки. Ноги хрустнули.
– Я Валентина Петровна.
– А торт есть?
– Гоша.
– Есть, – сказала я. – Есть торт.
Он побежал на кухню с криком: «Бабушка торт принесла!». Появился Мирон. Посмотрел на меня серьёзно, как на ревизора.
– Здравствуйте.
– Здравствуй.
– Мама, мне можно в комнату?
– Можно.
Он ушёл. Лилия проводила его взглядом, и взгляд был долгий.
– Он у вас взрослый очень, – сказала я.
– Да.
– Слишком.
– Да.
Мы прошли на кухню. Я положила торт на стол. Гоша уже сидел на табурете и смотрел на коробку, не дыша.
– Чай будете? – спросила Лилия.
– Буду.
Пришла Тася. Посмотрела на меня.
– Вы в тот раз прогнали нас.
– Тася! – сказала Лилия резко.
– А что, неправда?
– Тася, иди в комнату.
– Не пойду. Я тоже торт хочу.
– Будет торт. Потом. Иди.
Тася ушла с видом оскорблённой королевы.
Лилия поставила чайник. Руки у неё были тонкие, с коротко остриженными ногтями. На безымянном пальце ничего не было.
Я сидела и не знала, с чего начать.
– Лилия.
– Да.
– Я приехала извиниться.
Она повернулась. Достала две чашки.
– Не надо.
– Надо.
– Валентина Петровна, не надо. Артёму будет легче, если вы не будете. Он сейчас в таком состоянии, что любое ваше слово... не знаю. Ему плохо.
– Из-за меня?
Она поставила чашки на стол.
– Я не буду отвечать на этот вопрос.
– Ответьте.
– Нет.
Мы помолчали. Гоша смотрел на коробку. Лилия отрезала ему кусок торта, положила на блюдце, дала вилку.
– Гош, иди к Тасе. Поделите.
– А Мирону?
– И Мирону.
Гоша ушёл с блюдцем, держа его обеими руками, как сокровище.
– Валентина Петровна. Я вам хочу кое-что сказать.
– Говорите.
– Я не собиралась замуж за вашего сына.
– Как это?
– Так. Я не собиралась. У меня трое, мне тридцать два, я после развода два года жила как после войны. Я не искала. Артём сам. Он просто появился.
– Где?
– В поликлинике. Гошу привела, тот температурил. Артём стоял в очереди с племянником. Разговорились.
– И?
– И всё. Он потом три месяца просто рядом был. Не просил ничего. Помогал. Чинил кран. Отвозил Мирона на секцию. Я думала, у него что-то своё, может, ему просто скучно. А потом поняла.
– Что?
– Что он любит их. Детей. Он с ними... он с ними по-настоящему. Не как отчим. Не как «дядя Артём». А как... не знаю как сказать.
Она замолчала. Подняла чашку. Руки у неё дрожали чуть-чуть.
– Лилия, – сказала я. – Я дура была.
– Не надо.
– Была. Я вас выгнала. С детьми. В ноябре.
– Я понимаю.
– Не понимаете.
Она посмотрела на меня. И я увидела, что она понимает. Очень хорошо.
– Валентина Петровна, у меня свекровь первая тоже... она меня на свадьбе назвала «приезжей оторвой». При всех. Я три года её мамой звала. А она на свадьбе – оторвой. Я понимаю.
– А потом?
– А потом я с ней не общалась восемь лет. До сих пор не общаюсь. Хотя у моих детей это их бабушка по отцу.
– А отец детей где?
– В Питере. С новой.
– Помогает?
– Алименты перечисляет. Иногда.
Я кивнула. Мы сидели и пили чай. Из комнаты были слышны тонкие детские голоса и стук вилок о блюдца.
– Лилия.
– Да.
– Можно я... можно я иногда буду приезжать?
Она поставила чашку.
– Это вы у Артёма спросите.
Артём пришёл в начале девятого. Я услышала, как открывается дверь, как он что-то говорит Мирону в коридоре, как Мирон что-то отвечает. Обычные слова, бытовые. «Уроки сделал?». «Сделал». «Математику покажи».
Потом Артём вошёл в кухню и увидел меня.
Он замер в дверях.
– Мам.
– Я ненадолго.
Он посмотрел на Лилию. Лилия посмотрела на него. Они ничего не сказали друг другу, но между ними что-то пролетело. Что-то такое, чего я за всю свою жизнь с Пашей не научилась.
– Я пойду Гошу купать, – сказала Лилия.
Она встала и вышла. Артём сел на её место.
– Ты как здесь?
– Приехала.
– Зачем?
– Артём.
– Зачем, мам?
Я посмотрела на него. У него были круги под глазами. Впервые я увидела, что мой сын выглядит на тридцать.
– Я была неправа.
Он молчал.
– Я была очень неправа, Артём. Я сказала страшные вещи. Мне нет оправдания.
– Мам.
– Я хочу, чтобы ты меня простил. Не сегодня. Когда сможешь.
Он смотрел на меня и молчал.
И вот тогда. Вот тогда я увидела этот его взгляд во второй раз. В коридоре прошла Лилия с Гошей на руках, Гоша что-то говорил, смеялся, и Артём повернул голову. Посмотрел на них.
И у него стало лицо.
У него стало такое лицо, какое было у Паши, когда он впервые взял Артёма на руки в роддоме. Я это помню. Я двадцать девять лет это помню. Так смотрят один раз в жизни. Так смотрят, когда у тебя внутри что-то становится на место, и ты понимаешь, зачем ты вообще ходишь по этой земле.
Мой сын смотрел на чужих детей. И на их мать. И это было то самое лицо.
Я сидела и понимала, что всё, что я говорила, всё, что я думала эти три недели, всё, что мне подсказывала Галка, Зинаида, соседки, весь мой прошлый опыт, вся моя прошлая жизнь, – всё это мусор. Мусор перед этим его взглядом.
Он не «связался с женщиной с детьми». Он не «взял чужое». Он не «загубил свою молодость». Он нашёл. Он нашёл то, что у других ищут всю жизнь и не находят.
А я ему сказала: «Им здесь не место».
– Артём.
– Да, мам.
– Ты её любишь.
– Да.
– И их.
– Да.
– Всегда?
– Что – всегда?
– Всегда любил? Или стал?
Он посмотрел в сторону, туда, где в ванной шумела вода и Гоша ойкал.
– Я не знаю, мам. Я думаю, я их сразу полюбил. Просто понял не сразу.
Я кивнула.
– Артём, прости меня.
Он ничего не сказал. Поднялся, подошёл, положил мне руку на плечо. Постоял так. И убрал руку.
– Ты ужинала?
– Нет.
– Я сейчас разогрею.
– Не надо. Я поеду.
– Ночуй.
– Артём.
– Ночуй, мам. Поздно уже. Я тебе постелю в маленькой комнате. Мирон с Гошей поспят у нас.
– Я не хочу мешать.
– Ты не мешаешь.
Я сидела и смотрела, как мой сын достаёт из холодильника сковородку с картошкой, ставит её греть, режет огурцы. Как он это всё делает легко, привычно, словно всю жизнь так жил. Не как гость. Как хозяин.
В кухню вбежала Тася в пижаме с единорогами.
– Бабушка Валя, а вы у нас ночуете?
Я посмотрела на Артёма. Он не обернулся.
– Ночую, Тася.
– Ура. А вы утром блины умеете?
– Умею.
– С вареньем?
– С каким хочешь.
– У нас есть вишнёвое и смородиновое. Вишнёвое лучше. Смородиновое кислое. Но мама говорит, что полезное.
– Договорились.
Тася подошла, посмотрела на меня внимательно, как взрослая, и сказала:
– Я на вас в тот раз обиделась. Но сейчас не обижаюсь.
– Спасибо, Тася.
– Пожалуйста.
Она убежала.
Артём поставил передо мной тарелку. Сел около меня.
– Ешь.
Я пролежала полночи с открытыми глазами. В квартире было тихо. Где-то за стеной сопел Гоша. Слышно было, как на кухне капает кран – Артём так и не починил, хотя чужие краны чинит.
Я думала о Паше. Думала: Паша, если бы ты был жив, ты бы тоже, как я, сказал «им здесь не место»? Или ты бы посмотрел на сына и понял раньше меня?
Я думала, что Паша бы понял.
Паша был лучше меня. Я это всегда знала, но никогда себе не признавалась.
Под утро я заснула. Проснулась от того, что Гоша пришёл в комнату и стоял над кроватью, молча меня разглядывая.
– Ты проснулась?
– Проснулась.
– А ты правда бабушка?
Я не знала, что ответить.
– А ты как хочешь?
Он подумал.
– Я хочу, чтобы ты была.
– Тогда буду.
– Хорошо.
Он подумал ещё.
– А ты принесла мне что-нибудь?
– Гоша!
Это была Лилия в дверях.
Мы с ней посмотрели друг на друга, и я увидела, что она плохо спала тоже. И я увидела в её глазах то, чего вчера не увидела. Тревогу. Страх. Ту самую материнскую тревогу, которую я знала наизусть, потому что прожила с ней тридцать лет. Тревогу за своего детёныша.
Только она боялась меня. За своих троих.
Я встала, подошла к ней, обняла её. Она не сразу, но ответила. Гоша обхватил нас обеих за ноги и пропыхтел:
– Бабушка, а блины?
Прошло девять месяцев.
Артём и Лилия расписались в мае, тихо, без пышностей. Я была у них свидетелем. Мирон нёс кольца. Тася плакала, потому что ей не разрешили быть в короне. Гоша потерял ботинок у ЗАГСа.
Мы живём теперь странно. Я к ним езжу раз в неделю, по средам. Забираю Мирона с секции, потом мы идём за Тасей в кружок, потом домой. Гоша встречает у двери и орёт на весь подъезд: «Бабушка Валя пришла!».
Я научилась делать три разных запеканки, потому что у всех троих свои вкусы. Мирон любит с рисом и мясом, Тася – с творогом и изюмом, Гоша – сладкую, манную, с яблоком.
Я разучилась за всех них не волноваться.
Зинаида смеётся.
– Валь, ты же говорила – чужие.
– Не говори, Зин.
– Говорила.
– Не говори, пожалуйста.
– Валь, ты счастливая.
– Знаю.
– Нет, ты не знаешь. Ты пока не знаешь. Ты вот через год поймёшь, какая ты счастливая. Когда Гоша тебя мамой назовёт.
– Он меня бабушкой зовёт.
– Он тебя мамой назовёт однажды. По ошибке. И ты поймёшь.
Я не поверила тогда Зинаиде.
А две недели назад Гоша упал у меня в коридоре. Стукнулся лбом о табурет. Заревел. Я бросилась, подняла его, прижала к себе, и он заорал мне в ухо:
– Ма-а-ама!
Я стояла с ним на руках. Долго. Пока он не перестал плакать.
Лилия на кухне услышала. Вышла. Посмотрела на нас.
И ничего не сказала.
Просто забрала у меня Гошу, прижала его к себе и стояла тоже. И мы стояли так втроём в коридоре.
А за стеной Артём смотрел телевизор и не знал, что в эту минуту он, мой сын, мой единственный, самый поздний, самый дорогой, оказался правее меня. Правее, чем я была всю свою жизнь.
Я ему этого не скажу. Ни за что не скажу.
Но он-то знает.
Я видела его взгляд.
Рекомендуем почитать