Как-то в середине лета, когда работа в саду немного улеглась, Юля решила зайти к дяде Коле. Помнила она его обещание угостить её крольчатиной. Зверьков было жалко, но Юле просто было интересно посмотреть на кроликов. А деревенское гостеприимство спасало от скуки. Она часто ходила в гости к Лизе, забегала к бабе Ане. Теперь решила заглянуть к дяде Коле, раз уж приглашал.
Дом дяди Коли стоял на краю деревни, окружённый невысокими заборами. Во дворе пахло сеном, кроликами и ещё чем-то домашним, уютным. В больших клетках копошились ушастые — белые, серые, пятнистые. Дядя Коля возился с кормом, что-то бормотал себе под нос.
— О, барышня! — заорал он, завидев Юлю. — А я думал, ты про меня забыла! Проходи, чай пить будем.
Из дома вышла женщина — невысокая, круглолицая, с добрыми морщинками вокруг глаз. Юля сразу узнала её: тётя Таня, жена дяди Коли. Только вот... раньше Юля помнила её другой. Зажатой, испуганной, вечно с опущенными глазами. А сейчас перед ней стояла улыбчивая, спокойная женщина, которая смотрела на мужа с такой теплотой, что Юля замерла.
Да и сам дядя Коля был совсем другим. Только сейчас Юля поняла, что помнит этого дядьку из детства. Тогда это был очень неприятный человек, бирюк, запойный алкоголик. Говорили, что он жену и дочерей бьет. Ну никак не могла поверить Юля, что тот бармалей – это её дядя Коля.
— Тётя Таня, здравствуйте, — сказала она растерянно. — Вы так изменились...
— Так это Колька мой изменился, — улыбнулась та, кивая на мужа. — Вот и я за ним подтянулась.
Дядя Коля крякнул, засопел. Провёл всех в дом, усадил за стол. Тётя Таня поставила чайник, выставила на стол варенье, пироги.
— Ну, рассказывай, — сказал он, разливая чай. — Как сад твой? Баба Аня мне говорила, что ты там красоту наводишь.
— Всё хорошо, — улыбнулась Юля. — Дядя Коля, вот честно, я же вас весной на лодке и не узнала. Вы же совсем другим были, когда мы еще с родителями в Макарово приезжали. Как это вы так изменились? Если не секрет.
Он усмехнулся, почесал затылок.
— Эх, барышня, секретов у меня нет. Всё как на ладони. Только разговор не из лёгких.
Он отхлебнул чай, помолчал.
— Знаешь ведь, каким я был раньше? Алкаш, одним словом. Детей бил, жену в страхе держал. Стыдно теперь. А тогда казалось — нормально, я мужик, я хозяин. А потом заболел. Голова разболелась — сначала по чуть-чуть, потом так, что хоть об стену бейся. Пошёл к врачам — а у меня в мозгу опухоль. Сказали: не жилец.
Он замолчал, глядя в кружку.
— Я и приготовился умирать. Думал: ну, Колян, отмучился. А тут как раз церковь в селе восстановили. Разрушенную в советское время. Так вот её начали ремонтировать. И в стенах нашли икону — чудотворную, мироточащую. Слыхала? К ней паломники со всей России ездят сейчас.
Тётя Таня перекрестилась. Юля сидела, и понимала, что за это лето она в церкви-то и не была.
— И вот встречает меня батюшка на улице, смотрит, головой качает: «Ну, Коля, терять тебе нечего, всё к одному концу идёт. А пока послужи доброму делу — поработай у нас звонарём. Никто не соглашается, работа тяжёлая, а ты попробуй». Я и согласился. Не от веры — от безысходности.
Юля слушала, не дыша.
— Пришёл первый раз на колокольню, взялся за верёвку, дёрнул. Такой звон пошёл — меня аж скрутило. Упал, за голову держусь, боль страшная. Пролежал так полчаса — отпустило чуток. Я ещё раз дёрнул — снова упал. Но чувствую, что по-другому болит. И в теле какая-то лёгкость. Домой пришел, упал пластом на койку и проспал два дня. Очухался, хотел было к мужикам сходить, выпить за новую работу. Но нутром почуял – не пойдет! Решил погодить. Стал на колокольню каждый день ходить. А батюшка мне и говорит – ты теперь церковный служка, ради интереса хоть на службу загляни. Ну я и пошел. А как увидел Богородицу, что на чудотворной иконе, встал перед ней и слёзы потекли. Стою, как болван, рыдаю. И благодать такая в душе. Так и ходить стал каждый день в церковь. Сначала службу отстою, потом пулей на колокольню, отзвоню. И с каждым разом боль всё меньше, звон всё легче.
— И что, помогло? — спросила Юля.
— А ты думала, — усмехнулся он. — Через три месяца пошёл на обследование — опухоль уменьшилась. Не исчезла совсем, но уже не смертельно.
— И вы... перестали пить? — выдохнула Юля.
— Как отрезало, — кивнул он. — И не тянет. Совсем. И знаешь, что я понял?
Юля мотнула головой, заворожено слушая дядю Колю.
— Понял я, что жил как скот! Что не по-божески жил, семью тиранил, последние копейки пропивал. У батюшки каялся, грехи отмаливал. Потом у Танюхи просил прощения, и дочерей. На коленях стоял. И они простили, не отвернулись. Теперь каждые выходные к нам в Макарово ездят, внуков возят. А мы с Танюхой радуемся. Слава Богу, думаю, что болячка эта ко мне прицепилась, а то так бы и помер скотиной пропащей…
Юля смотрела на него ошарашено. Вот ведь как бывает! Жил человек, небо коптил, а под старость лет совсем другим стал.
А дядя Коля, улыбнулся, явно довольный произведенным эффектом, и продолжил.
— А я теперь, знаешь, чем занялся? Секцию спортивного ориентирования для подростков организовал. Я ж до пенсии лесником был, каждый пень в околотке знаю. Изучил, как всё организовать, и детишкам сейчас опыт передаю. У меня этих гавриков уже почитай тридцать человек. Из школы ко мне бегут. По лесу бегаем, призовые места в области берём.
— А опухоль? — тихо спросила Юля. — Она всё ещё там?
— Там, — кивнул с улыбкой дядя Коля. — Как напоминание. Если вернусь на старую дорогу — тут же и помру. А я не вернусь.
Тётя Таня положила руку ему на плечо, и он накрыл её ладонь своей, большой, натруженной.
— Так что ты, Юля, не отчаивайся, — сказал он. — Ищи свой звон. Он у каждого свой. У тебя, может, не колокол, а кисточка. Или лопата. Или слово. А найдёшь — держись за него. И всё получится.
Юля смотрела на них — на этого бывшего тирана и на его жену, которая когда-то боялась поднять глаза, а теперь смотрела с любовью. И думала о том, что чудеса, оказывается, случаются.
— Спасибо, дядя Коля, — сказала она. — За чай. И за историю.
— Не за что, — усмехнулся он. — Ты главное, помни: конец — это всегда начало. Просто мы не сразу понимаем.
Юля шла домой и чувствовала, как внутри разгорается что-то тёплое, живое. Как будто она услышала свой звон. Он был далёким, едва различимым, но он был.
И она знала — найдёт. Обязательно найдёт.
***
Июль в Макарово выдался тёплым, золотистым, с прозрачными утрами и долгими закатами. Юля просыпалась с первыми лучами солнца и первым делом бежала в сад — проведать свои владения.
И сад благодарил.
Она стояла посреди этого буйства и не верила своим глазам. Флоксы — розовые, сиреневые, белые — пенились вдоль дорожек пушистыми шапками. Георгины, которые она посадила совсем недавно, уже вымахали выше колена и готовились зацвести. Розы — те, что дала баба Аня, — выпустили бутоны и пахли так, что кружилась голова.
А по заборам вились ипомеи, закрывая старые доски живым зелёным ковром с синими граммофончиками цветов. Подсолнухи, посаженные вдоль сарая, уже переросли его и теперь важно покачивали жёлтыми головами, следя за солнцем.
Юля опустилась в плетёное кресло, которое купила в райцентре за смешные деньги, и просто смотрела. Вдыхала. Слушала пчёл. Чувствовала, как внутри звенит то самое, чему она не могла подобрать названия.
— Это я сделала, — сказала она себе. — Не мама, не папа, не Рома. Я!
И впервые за много лет она почувствовала гордость. Не за то, что была хорошей, удобной, правильной. А за дело. За результат. За эту красоту, которую создала своими руками.
Чандр сидел в стороне, щурился на солнце и делал вид, что сад его не интересует. Но Юля знала: каждое утро он тоже обходит владения, проверяет, всё ли в порядке. Настоящий хозяин.
— Чандр, — позвала она. — Иди сюда.
Кот лениво подошёл, запрыгнул на колени, замурчал. Вдвоём они смотрели на сад, и это было счастье. Простое, тихое, настоящее.
Юля вспомнила разговор с Лизой, который случился накануне. Она зашла вечером на чай, увидела сад, восхищённо покачала головой:
— Юлька, ну ты даёшь! Я знала, что у тебя талант, но чтоб так... Это же райский уголок!
— Садись, — улыбнулась Юля. — Я как раз чай заварила. С мятой, у реки собрала.
Они сидели на крыльце, пили чай, и Лиза вдруг сказала:
— Ты замечаешь свои изменения за это лето?
Юля задумалась.
— Замечаю, — кивнула она. — Я... я по-другому себя чувствую. Как будто сил больше. И дышится легче.
— Это не просто так, — сказала Лиза. — Хочешь, расскажу, что с тобой происходило всё это время?
— Расскажи, — попросила Юля.
Лиза отставила чашку, посмотрела на неё внимательно.
— В ведической философии есть понятие пяти кош. Это такие оболочки, через которые проявляется душа. Как матрёшка. И чтобы быть здоровой и счастливой, нужно, чтобы все они были в порядке.
— Матрёшка? — переспросила Юля.
— Именно. Самая грубая оболочка — физическое тело. Аннамайя коша. Это то, что можно потрогать: мышцы, кости, органы. Ты начала с неё работать, когда приехала. Сад, лопата, движение. Ты перестала быть просто телом, которое болеет, и начала быть телом, которое действует. Помнишь, как у тебя всё болело после первого дня?
Юля помнила. Казалось, это было сто лет назад.
— Тело откликнулось, — продолжала Лиза. — Оно поняло: хозяйка вернулась, хозяйка заботится. И перестало кричать.
— А дальше? — спросила Юля.
— Дальше — пранамайя коша. Энергетическое тело. Это дыхание, жизненная сила. Когда ты копаешь, дышишь глубже, когда радуешься — дышишь свободнее. Я видела, как ты дышишь сейчас. Ровно, глубоко, спокойно. А когда приехала — дышала поверхностно, будто воздуха не хватало.
Юля прислушалась к себе. Действительно, дышится легко. Будто груз сняли.
— Третья — маномайя коша. Ментальное тело. Мысли, эмоции. Помнишь, как ты всё время думала "я должна", "я плохая", "я недостаточно хороша"?
Юля помнила. Этот внутренний голос, который комментировал каждое её действие, критиковал, не давал покоя.
— Он замолчал, — удивилась она. — Я только сейчас поняла: он замолчал.
— Потому что ты перестала в него верить, — кивнула Лиза. — Ты начала замечать эти мысли, но не отождествляться с ними. Это и есть работа с ментальным телом.
Юля слушала, затаив дыхание.
— Четвёртая оболочка — виджнянамайя коша. Тело мудрости. Это интуиция, знание, умение слышать себя. Ты начала её включать, когда разрешила себе рисовать, когда стала слушать свои желания, а не чужие "надо". Помнишь, как ты сказала "я хочу рисовать"?
— Помню, — улыбнулась Юля.
— Это была не просто мысль. Это была мудрость твоей души, которая прорвалась наружу. И ты её услышала.
Лиза помолчала, потом добавила:
— И самая тонкая — анандамайя коша. Тело блаженства. Это когда просто есть счастье быть. Без причины. Без повода. Просто потому что ты есть, потому что светит солнце, потому что сад цветёт, потому что кот мурчит на коленях.
— Это я сейчас чувствую? — спросила Юля.
— Это ты сейчас чувствуешь, — подтвердила Лиза. — Смотри, как всё сошлось. Ты прошла через все оболочки. Не по книжкам, а по жизни. Через боль, через сад, через слёзы, через рисование. И вышла сюда — к простому счастью быть.
Они долго сидели молча, глядя на закат. Чандр мурчал, пчёлы гудели, пахло цветами.
— Спасибо, — сказала Юля. — За то, что объяснила. За то, что была рядом.
— Не за что, — улыбнулась Лиза. — Это ты сама. Я только слова подобрала.
Лиза ушла, а Юля сидела в саду, вспоминала этот разговор, и вдруг поймала себя на мысли: она не думает о болезни. Совсем.
Рак? Где-то там, внутри, есть. Хотя Юля совсем не чувствовала болезни. Не было ни боли, ни слабости. Но это не главное. Главное — вот этот сад, и это чувство, что она живая.
У калитки кто-то остановился.
Юля подняла голову. У забора стояла женщина — незнакомая, но явно не местная. Лет пятидесяти, ухоженная, в дорогой спортивной одежде, с аккуратной стрижкой и внимательными глазами. На руке — часы, которые стоят, наверное, как половина Юлиного дома.
Женщина смотрела на сад, и лицо у неё было такое... благоговейное, что ли.
— Простите, — сказала она наконец. — Я не могу пройти мимо. Это ваш сад?
Юля кивнула, чувствуя смущение и гордость одновременно.
— Боже! — выдохнула женщина. — Это же чудо! Я столько лет мечтала о таком саде, нанимала дизайнеров, платила бешеные деньги, а они делали какую-то... правильную, но мёртвую красоту. А здесь — живое. Настоящее. Вы художница?
— Я... — Юля замялась. — Я просто люблю цветы.
— Просто любить цветы недостаточно, чтобы создать такое, — покачала головой женщина. — Нужно чувствовать землю, все растения, красоту. Это дар!
Юля встала с кресла и подошла к калитке. Женщина восторженными глазами оглядывала её сад, и в душе Юли рождалась гордость.
— Меня Вера Петровна зовут, я в Макарово на выходные приехала, свой дом и участок проверить. А мимо вашего дома третий раз хожу, налюбоваться не могу.
Юля улыбнулась:
— Хотите, зайти, посмотрите поближе?
— Ой, спасибо вам! — женщина просияла.
Она зашла в сад и пошла по тропинке. Ходила, трогала, нюхала, ахала. Останавливалась у каждого цветка, будто видела впервые.
— Это вы сами придумали? — спрашивала она. — А это? А сочетание цветов? А дорожки?
Юля рассказывала, объясняла, показывала. И вдруг поняла, что говорит с удовольствием, потому что хочется поделиться радостью.
Через полчаса Вера Петровна остановилась посреди сада, развела руками:
— Юленька, я хочу такой же. У меня участок, большой, красивый, а там — тоска зелёная. Точнее серая. Вы не могли бы мне помочь? Я заплачу, сколько скажете.
Юля замерла. Это было неожиданно. Она же просто рисовала для себя, сажала для себя. А тут — заказ. Настоящий.
— Я не профессионал, — честно сказала она. — Я только на курсах училась, давно. И не практиковалась.
— А кто профессионал? — усмехнулась Вера Петровна. — Те, кто диплом купил и шаблоны штампует? Вы — настоящий талант. Я вижу. Сделаете?
Юля посмотрела на сад. На свои руки, в земле. На Чандра, который наблюдал за происходящим с крыльца.
— Сделаю, — сказала она. — Попробую.
— Вот и чудно! — обрадовалась Вера Петровна. — Я в городе живу, но буду приезжать. Вы пока прикиньте план, а я потом расскажу, что хочу. И это... — она достала телефон, — можно я сфотографирую? На память. И подругам покажу, чтоб тоже полюбовались.
Юля кивнула, и Вера Петровна принялась щёлкать — клумбы, дорожки, общий вид. Щёлкала и приговаривала:
— Это же открытка! Живая открытка!
Она ушла, довольная, на прощание ещё раз пожав Юле руку. А Юля осталась стоять посреди сада.
Чандр подошёл, потёрся о ноги.
— Ты слышал, Чандр? — спросила Юля. — Мне заказали сад. Настоящий. За деньги. За то, что я люблю делать.
Кот посмотрел на неё жёлтыми глазами и муркнул. Кажется, одобрял.
Юля опустилась в кресло, обвела взглядом своё царство. Флоксы, георгины, розы, подсолнухи — всё это было живое, дышащее, настоящее. И она сама была настоящая.
Впервые в жизни.
— Скоро приедет Катя, посмотрит тоже на эту красоту! Может, это и есть счастье? спросила она у Чандра.
Кот не ответил. Но в его молчании было больше мудрости, чем в любых словах.
***
После ухода Веры Петровны Юля снова обошла свой сад. Скоро он зацветет еще больше, а потом придет осень. Первая осень в Макарово…
Чандр, как обычно, шел за ней хвостиком. В последнее время он почти не уходил к Лизе — всё больше сидел у Юли. Будто чувствовал, что хозяйке нужна поддержка.
А нужна ли? Юля прислушалась к себе. Странно, но страха не было. Была какая-то тихая грусть, смешанная с благодарностью. За это лето, за сад, за Лизу, за Андрея. Даже за свою болезнь, которая привела её сюда.
Она провела рукой по шее. Там, где-то глубоко, жила эта гадость. Рак щитовидной железы. Врач говорил, что это лечится, что шансы хорошие. Но Юля тогда не слушала. Она уже приняла решение.
Интересно, а сейчас бы она приняла другое? Не знала.
Юля вспомнила, что где-то читала, что многие болезни начинаются от психосоматики. Щитовидка — это ведь про горло. Про то, что годами не могла высказать. Про комок обиды, который душил, но нельзя было плакать, нельзя было кричать, нельзя было сказать "нет". Хорошая девочка не кричит, не злится, не возражает. Она глотает. И глотает. И глотает. А потом это становится комком, узлом, опухолью.
Юля вспомнила, как в последние годы ей стало трудно глотать. Как будто что-то мешало в горле. Врачи говорили — нервное, пройдёт. Но не проходило. А потом нашли узел. И анализы…
— Ты чего задумалась? — раздался голос Лизы.
Она подошла неслышно, как всегда. В руках — корзинка с травами, на голове — привычные ленты.
— Да так, — улыбнулась Юля. — Про жизнь думаю.
— Про жизни — это хорошо, — кивнула Лиза, садясь рядом на ступеньку. — О смерти тоже полезно иногда. Но лучше о жизни.
Юля посмотрела на неё внимательно.
— Лиза, а вот скажи... — начала она. — Твоя ведическая психология — это вообще наука или магия?
Лиза усмехнулась:
— А какая разница?
— Ну как... если наука, то понятно: есть законы, механизмы, можно объяснить. А если магия — то непонятно. Как это работает? Почему? Откуда?
Лиза отставила корзинку, повернулась к Юле.
— Смотри. Если я скажу тебе, что у тебя заблокирована сердечная чакра, и поэтому ты не чувствуешь любви к себе — это магия?
Юля подумала.
— Ну... звучит как магия, — призналась она. — Чакры какие-то, энергия...
— А если я скажу, что ты с детства привыкла, что тебя любят только за то, что ты хорошая, и поэтому во взрослом возрасте ты не разрешаешь себе быть плохой и не веришь, что тебя можно любить просто так — это наука?
— Это психология, — кивнула Юля.
— Вот. А теперь представь, что одно и то же можно сказать по-разному. Кому-то нужны чакры, кому-то — психотерапия. Кому-то — притчи, кому-то — научные статьи. Мне всё равно, как называть. Главное, чтобы работало. Ты же чувствуешь, что работает?
Юля кивнула.
— Я это лето прожила как никогда, — сказала она. — По-настоящему. Хотя думала, что доживаю.
— Ну вот, — улыбнулась Лиза. — Значит, работает.
Они помолчали. Солнце садилось за сад, окрашивая всё в золотисто-розовый цвет.
— Лиза, — сказала Юля вдруг. — Я больна. Рак.
Она сказала это спокойно, будто о погоде. Но внутри всё сжалось. Первый раз она призналась Лизе.
Лиза не ахнула, не всплеснула руками. Только повернулась и посмотрела внимательно, без жалости, без ужаса.
— Я знаю, — сказала она просто.
— Откуда? — удивилась Юля.
— Ты думаешь, я слепая? — усмехнулась Лиза. — Я вижу. По глазам, по дыханию, по тому, как ты двигаешься. И Чандр не просто так к тебе привязался. Он к больным не ходит. Он к тем ходит, кто готов выздоравливать.
Юля растерялась:
— Но я... я не лечусь. Я не хочу лечиться. Я решила, что буду просто жить, сколько осталось. Здесь, в Макарово.
Лиза молчала долго. Потом заговорила:
— Ты имеешь право выбирать. Это твоя жизнь и твоя смерть. Никто не может тебя заставить.
— И ты не будешь уговаривать? — удивилась Юля. — Все обычно уговаривают: лечись, борись, не сдавайся.
— А толку? — пожала плечами Лиза. — Если человек решил умереть, его никакая химия не спасёт. А если решил жить — он и без химии выкарабкается. Я видела и таких, и других.
Она помолчала, потом добавила:
— Знаешь, иногда болезнь уходит, когда человек находит смысл жить. Ты его нашла?
Юля задумалась. Сад. Чандр. Рисунки. Андрей. Это странное чувство, когда просыпаешься утром и хочется встать, а не лежать лицом к стене. Лиза с её разговорами. Даже баба Аня с её историей. И дядя Коля. Всё это — жизнь. Её жизнь.
— Кажется, да, — сказала она неуверенно.
— Тогда живи, — просто ответила Лиза. — Просто живи каждый день. А там посмотрим.
— Но почему? — вырвалось у Юли. — Лиза, за что мне это? Я же хорошая была! Я старалась! Я никому не делала зла, всем помогала, тянула на себе семью, работу, всё. Почему я?
Лиза посмотрела на неё с той же спокойной мудростью.
— А никто тебя не наказывает, Юль. Пойми: карма — это не наказание. Это урок. Ты создала себе такие обстоятельства, чтобы чему-то научиться.
— Чему? — горько усмехнулась Юля. — Чему меня может научить рак?
— А ты подумай, — не сдавалась Лиза. — Ты всю жизнь была хорошей. Для всех. Для родителей, для мужа, для дочери, для начальников. Ты себя не слышала, не чувствовала, не знала. Твоё тело кричало — тихо сначала, потом громче. А ты не слышала. И оно закричало так, чтобы ты наконец остановилась. Рак — это не кара, это крик. Тело сказало: «Я так больше не могу, обрати на меня внимание».
Юля слушала, и слова отзывались внутри. Горло сжалось — тот самый комок, который она глотала годами.
— И что теперь? Ты хочешь жить или хочешь умереть?
— Я... — Юля запнулась. — Я не знаю. Я думала, что хочу умереть. Что легче. А теперь... теперь не знаю.
— Вот и хорошо, — кивнула Лиза. — Незнание — это уже путь. Если бы ты твёрдо знала, что хочешь умереть, ты бы уже лежала лицом к стене и ждала. А ты сад сажаешь, рисуешь, с Андреем своим воркуешь. Значит, жизнь побеждает.
Юля вдруг почувствовала, как глаза защипало. Не от жалости к себе — от чего-то другого. От благодарности, что ли.
— Лиза, а ты не боишься смерти? — спросила она.
— Боюсь, — честно ответила Лиза. — Кто ж не боится? Но я её не жду. Я живу на полную каждый день. Понимаешь разницу?
— Понимаю, — кивнула Юля.
— Я тебе вот что скажу, — Лиза положила руку ей на плечо. — Никто не знает, сколько ему отпущено. Ты можешь умереть завтра от рака, а я — от того, что на меня дерево упадёт. Или ты проживёшь ещё сорок лет, а я — завтра. Мы не выбираем, когда уйти. Мы выбираем, как жить сегодня.
Она встала, подхватила корзинку.
— Ты уже выбрала, Юль. Ты выбрала жизнь. Теперь просто живи. Рисуй, копайся в земле, люби, если получится. И не думай о том, сколько осталось. Думай о том, что есть сейчас.
Она ушла, а Юля осталась сидеть на крыльце. Чандр, который всё это время дремал рядом, пододвинулся ближе, ткнулся носом в руку.
— Ты тоже так думаешь? — спросила Юля.
Кот посмотрел на неё жёлтыми глазами и замурчал.
Вечер наступил незаметно. Юля поужинала, почитала, потом легла. Но сон не шёл. Она лежала в темноте, слушала, как за окном шумит ветер, как скребётся мышь где-то в подполе.
Мысли крутились вокруг одного: жить или не жить?
Странно, она никогда не задавала себе этот вопрос раньше. Всё было решено за неё. Родители решили, как жить. Муж решил, как жить. Обстоятельства решили, как жить. А тут — она сама. Впервые.
И вдруг, откуда-то изнутри, поднялось тёплое, сильное чувство. Не мысль даже, а именно чувство.
Я хочу жить!
Юля удивилась сама себе. Откуда? Почему? Ведь ещё недавно она была готова умереть. А сегодня — хочет жить. Жить, чтобы увидеть, как зацветёт сад следующей весной. Жить, чтобы дорисовать тот рисунок, который начала. Жить, чтобы ещё раз посидеть с Андреем у костра. Жить, чтобы Чандр мурчал на коленях.
— Я хочу жить, — шепнула она в темноту.
И это было не "надо", не "должна", не "положено". Это было её собственное, выстраданное, настоящее.
Она закрыла глаза и вдруг почувствовала, как по телу разливается тепло. Странное, целебное, живое. Будто кто-то внутри сказал: "Ну, наконец-то, я ждала".
Чандр, спавший в ногах, поднял голову, посмотрел на неё и довольно заурчал.
— Ты слышал? — спросила Юля. — Я хочу жить.
Кот моргнул и снова уткнулся носом в одеяло. Но в его молчании было столько одобрения, что Юля улыбнулась.
Она повернулась на бок и заснула — спокойно, без снов, без тревоги. Просто провалилась в темноту, из которой обязательно будет рассвет.
Это 10 глава книги "Хорошая девочка сломалась"
Как купить и прочитать все мои книги, смотрите здесь