Продолжение первой части.
Десять лет — это целая жизнь. Особенно если эти годы выпали на стык эпох, когда рушилась одна огромная страна и на ее обломках судорожно строилась новая.
В мае 1996 года Екатерина Ильина смотрела на проносящиеся за окном такси киевские улицы и почти не узнавала родного города. Вместо строгих советских вывесок везде пестрела яркая, кричащая реклама, на перекрестках толпились люди у коммерческих киосков, а по дорогам, обгоняя старенькие «Жигули», неслись блестящие иномарки.
Катя изменилась не меньше. От той наивной, восторженной двадцатилетней студентки с непослушными русыми прядями не осталось и следа. Теперь это была тридцатилетняя успешная женщина, владелица сети модных ателье в Екатеринбурге. Ее русые волосы были уложены в безупречную стрижку, на плечах лежало дорогое итальянское кашемировое пальто, а взгляд стал спокойным, оценивающим и по-деловому жестким. На Урале она вышла замуж за хорошего, надежного человека. Илья работал главным бухгалтером на крупном предприятии. С ним было тепло, безопасно, сытно. Не было только одного — той сумасшедшей, заставляющей сердце замирать «искры», которая сгорела в далеком восемьдесят шестом году.
Катя приехала в родной город всего на несколько дней, чтобы оформить продажу старой родительской квартиры. Но где-то на самом дне ее души, под слоями деловой хватки и нажитого цинизма, тлело одно мелочное, почти детское желание. Она хотела пройтись по тому самому двору. В глубине души Катя лелеяла едкую, мстительную надежду на случайную встречу. Ей до дрожи хотелось увидеть, как он опустился. Наверняка обрюзг, постарел, носит вытянутые на коленях спортивные штаны и глушит дешевое пиво на лавочке со своей вульгарной Жанной. А тут появится она. Выйдет из сверкающей машины в своем роскошном пальто, стукнет тонкими каблуками по щербатому асфальту, посмотрит сверху вниз и одним только взглядом скажет: «Смотри, идиот, кого ты потерял».
Такси затормозило у знакомой арки. Катя попросила водителя подождать и шагнула в весенний двор.
Здесь словно остановилось время. Все те же покосившиеся деревянные скамейки, та же облупленная краска на дверях подъездов. Разве что деревья стали выше, закрывая небо густыми кронами. Катя медленно шла по асфальту, вдыхая забытый запах старого города, как вдруг остановилась.
У скрипучей карусели женщина в бесформенной серой кофте развешивала на веревках постиранное белье. Женщина повернулась, и Катя едва не ахнула, но вовремя взяла себя в руки.
Это была Жанна. Но от прежней наглой, пышущей здоровьем разлучницы с вызывающим макияжем не осталось и следа. На Катю смотрела глубоко уставшая, осунувшаяся женщина с сетью ранних морщин и тусклыми, наполовину седыми волосами. В ее глазах застыла какая-то тяжелая, непроглядная тоска.
Катя выпрямила спину. Губы сами сложились в высокомерную, холодную усмешку. Она подошла ближе.
– Здравствуй, Жанна.
Женщина замерла, выронив прищепку. Прищурилась, всматриваясь в лицо дорого одетой незнакомки, и вдруг тихо выдохнула:
– Катя? Воронова?
– Ильина теперь, – с легким превосходством поправила Катя, запахивая кашемировое пальто. – Ну, как поживает твой Леша? Какое счастье вы нажили? Не спился еще от такой прекрасной жизни?
Она ожидала чего угодно. Злости, зависти, привычного хамства. Но Жанна вдруг опустила руки. В ее тусклых глазах блеснули слезы, смешанные со странной, горькой яростью. Она не стала кричать. Лишь покачала головой и хрипло произнесла:
– Какая же ты дура, Катька. Умная, богатая, а дура. Пошли со мной.
Жанна бросила таз с бельем прямо на траву и, не оглядываясь, пошла со двора. Катя, сбитая с толку этим тоном, покорно пошла следом, чувствуя, как внутри зарождается необъяснимая тревога.
Они ехали в душном трамвае молча. Жанна смотрела в окно, а Катя нервно теребила ремешок дорогой сумочки. Трамвай остановился у конечной станции. Катя подняла глаза и похолодела. Это было городское кладбище.
Тихо шумели высокие туи. Похрустывал гравий под ногами. Жанна уверенно вела ее по лабиринтам оградок, пока не остановилась у строгого памятника из черного гранита.
Катя подошла ближе. Взглянула на фотографию и почувствовала, как земля уходит из-под ног. С холодного камня на нее смотрел Алексей. Молодой, в форме пилота, со своей фирменной чуть виноватой полуулыбкой и тем самым шрамом на подбородке.
Ниже были высечены цифры: Смирнов Алексей Николаевич. 1962 – 1987.
– Восемьдесят седьмой? – Катя отшатнулась, прижав руку к губам. Голос отказал ей. – Как... почему?
Жанна стояла рядом, ссутулившись, и смотрела на памятник.
– Аварию на Чернобыльской станции помнишь? – тихо начала она, и каждое ее слово падало, как тяжелый камень в колодец. – Когда пошли слухи, а по телевизору врали, что все в порядке. Леша тогда не на учения летал. Их бросили в самое пекло. Они зависали на своих вертолетах прямо над вскрытым, горящим реактором. Сбрасывали мешки с песком и свинцом. Температура страшная, радиация зашкаливала так, что приборы ломались. А они летали. Раз за разом.
Катя слушала, и ее сердце превращалось в лед. Картинки из прошлого вспыхивали перед глазами: смертельно бледный Алексей в конце апреля, его глубокие тени под глазами, ледяные руки на первомайской демонстрации.
– Он получил огромную, смертельную дозу, – продолжила Жанна, смахивая покатившуюся по щеке слезу. – Врачи в госпитале сказали прямо: шансов нет. Жить осталось от силы год. И этот год будет... страшным. Он будет медленно угасать в мучениях.
Катя судорожно вздохнула. Воздух царапал горло.
– Но... а как же... ты? Измена?
Жанна горько усмехнулась.
– Да кому я нужна была! В тот вечер, когда ты пришла с фатой, он уже знал свой приговор. Лешка пришел ко мне, упал на колени и рыдал. Я впервые видела, чтобы здоровый мужик так плакал. Он умолял меня помочь. Говорил: «Жанка, она же святая. Она же преданная. Если узнает, что я умираю, бросит институт, всю молодость свою мне отдаст. Будет сидеть у моей койки в Москве, смотреть на мой ужас, и сама с ума сойдет от горя. Я не могу позволить ей так сломать себе жизнь. Сделай так, чтобы она меня возненавидела. Пусть лучше ненавидит и живет, чем любит и умирает вместе со мной».
Катя зажала рот обеими руками, чтобы не закричать. Мир, в котором она жила десять лет, ее уютный панцирь из злости и гордости, рухнул в одну секунду.
– Мы разыграли этот спектакль, – Жанна всхлипнула. – Я специально помаду бросила, духами набрызгала. А когда ты выбежала в слезах... Лешка упал на ту кровать и завыл в голос. Он так тебя любил, Катька. Так любил, что пошел на это.
Дрожащими руками Жанна достала из кармана кофты старый, пожелтевший конверт, завернутый в целлофан.
– Его в Москву перевели, в шестую клинику. Там он и ушел. Перед концом написал это. Просил найти тебя через десять лет и отдать. Я не знала, где тебя искать, ты же исчезла. Слава богу, сама приехала.
Катя взяла письмо. Пальцы не слушались. Она опустилась прямо на холодную скамейку у могилы, сорвала с конверта целлофан и развернула хрупкий листок. Строчки прыгали, написанные слабым, неровным почерком.
«Родная моя, любимая моя Катюша.
Если ты читаешь это, значит, прошло много времени, и боль улеглась. Прости меня, девочка моя. Прости за те страшные слова, что я сказал тебе в нашей квартире. Я видел твои глаза, и мое сердце разрывалось на куски. Это было самое тяжелое, что мне пришлось сделать в жизни.
Но я должен был тебя оттолкнуть. Ты бы никогда меня не оставила, я знаю. А я не мог позволить радиации забрать и твою жизнь, твою молодость, твой свет. Я хотел, чтобы ты уехала далеко-далеко от этого места.
Ты не скучная, Катя. Ты самое прекрасное, что со мной случилось. Каждое мгновение в этой больничной палате я вспоминаю твой смех и твои русые волосы. Я ухожу спокойным, потому что знаю: ты жива. Выходи замуж, рожай детей, будь счастлива за нас двоих. Моей любви хватит, чтобы беречь тебя оттуда, где я теперь. Твой Лешка».
Письмо выпало из рук.
Катя упала на колени перед черным гранитом и зарыдала. Это были страшные, срывающие голос рыдания. Она плакала о своей глупой обиде, о потерянных годах, о мальчике-герое, который принял на себя всю тяжесть ее ненависти, чтобы подарить ей свободное будущее.
Но вместе со слезами уходило и что-то еще. Темный ком обиды, который сидел в ее груди десять лет, растворялся, вымывался без остатка. На его место приходило чувство огромного, светлого катарсиса.
Она обхватила холодный камень руками, прижалась к нему щекой.
– Спасибо тебе, Лешенька, – шептала она сквозь слезы. – Спасибо. Я живу. Я буду жить.
Когда она выходила с кладбища, вечернее солнце окрашивало небо над Киевом в мягкие, теплые тона. Жанна ушла раньше, деликатно оставив ее одну.
Катя шла к ожидающему ее такси. Впервые за долгие годы ее спина была расслаблена. В ней больше не было жесткости уральской бизнес-вумен, не было цинизма и жажды мести. Внутри царил глубокий, звенящий покой.
Ее мир снова перевернулся, но теперь все встало на свои места. Фальшивое предательство оказалось величайшим актом самопожертвования. И Катя поняла главную истину, которая отныне будет вести ее по жизни: настоящая, безусловная любовь способна на самые страшные жертвы. Даже на то, чтобы стать в глазах любимого человека предателем, лишь бы этот человек продолжал жить.
Конец
Подпишитесь, чтобы не пропустить и другие захватывающие истории, которые читаются сердцем ❤️