– Мам, я не буду туда ходить, – сказал Артем, не поднимая головы от стола.
Перед ним лежала плата размером с ладонь, от нее тянулись тонкие проводки, а на краю стола стояла жестяная банка из-под печенья, набитая конденсаторами и резисторами. Пальцы у него были в мелких ожогах от припоя, он их уже будто и не чувствовал, привык.
Света положила квитанцию об оплате прямо на плату.
– Курсы по обществознанию. При юридическом факультете. Начало в субботу.
Артем снял наушники, посмотрел на квитанцию, потом на мать. Сжал губы, промолчал. Молчать было проще, чем объяснять заново, что на юрфак он не пойдет.
А объяснять приходилось часто. Света считала его радиотехнику подростковым увлечением, чем-то вроде затянувшегося детского хобби, каким когда-то были динозавры, потом рыбалка. Прошли те увлечения, пройдет и это. Только паяльник серьезнее, потому что ожоги на пальцах, потому что запах канифоли во всей квартире.
Света не понимала, чем можно заниматься с проводами столько времени. Каждый вечер после уроков Артем садился за стол, надевал наушники, включал настольную лампу, которую сам переделал: сменил патрон, добавил гибкую ножку из старого штатива. Паял, проверял, паял снова. Когда схема не запускалась, откидывался на стуле, тер глаза, начинал сначала. Света видела это, но видела только то, что хотела: мальчик тратит время впустую.
Сама она преподавала географию, каждое утро шла в школу с тяжелой сумкой, набитой тетрадями. Глобус на ее столе был подклеен скотчем на экваторе, кто-то из шестиклассников уронил еще в прошлом учебном году, и с тех пор Африка слегка скособочилась.
Света не любила свою работу. Не ненавидела, для ненависти нужна энергия, которой не осталось. Она приходила, проводила уроки, проверяла тетради, ставила оценки. Коллега однажды спросила:
- Свет, а тебе вообще нравится в школе работать?
Света промолчала, поправила очки указательным пальцем, привычным жестом. Пауза затянулась настолько, что переспрашивать не стали.
Она поступила в педагогический, потому что больше никуда не прошла. Хотела на юридический, но экзамен провалила. Мать тогда сказала:
- Ну не прошла, так не прошла. Иди куда берут.
Света пошла куда брали. Вышла замуж еще студенткой, диплом защищала с животом, потом Артем, потом Данька, потом младшая. А потом – все.
Юридический остался занозой. Не мечтой даже, мечты со временем тускнеют и перестают саднить. А это не переставало. Света читала новости про адвокатов, которые выигрывают громкие дела, смотрела сериалы про юристов, листала кодексы в книжном магазине, не покупая. Это было как смотреть в окно чужого дома, где горит свет и накрыт стол: красиво, тепло, но ты всегда на улице.
***
Когда Артем пошел в старшие классы, Света купила ему учебник по обществознанию, не школьный, а тот, по которому готовятся к экзаменам. Артем использовал его как подставку под паяльную станцию. Следы на обложке Света обнаружила через неделю и сказала:
- Это книга, а не доска.
Артем пожал плечами.
Потом появился второй учебник, за ним справочник по теории государства и права, за ним пособие по уголовному праву, тоненькое, в мягкой обложке. Артем складывал книги стопкой у стены, за монитором, где они никому не мешали, включая его самого.
Света записала его на курсы, не спросив. Оплатила из денег, которые откладывала на летний отпуск. Что поделать, ей казалось, что так поступает хорошая мать. Та, которая помогает, направляет, знает лучше. Та, какой не была ее собственная мать, отмахнувшаяся одной фразой от всей Светиной жизни.
Квитанция лежала на плате. Артем взял ее двумя пальцами, отложил в сторону.
– Ладно, – сказал он.
Света обрадовалась. Не заметила, что «ладно» было сказано так, как говорят «отстань» без надежды, что отстанут. Конечно, не заметила: она привыкла слышать в молчании согласие, с мужем Егором это работало столько лет.
На следующий день Артем перенес паяльник, банку с деталями, мотки провода, лупу на штативе в гараж. Егор, его отец, молча подвинул ящик с инструментами, освободил угол верстака. Ничего не спросил. Артем поставил лампу на переделанной ножке, включил, сел.
Они не разговаривали. Егор чинил свое, Артем паял свое. Иногда Егор подходил, глядел через плечо на плату, одобрительно хмыкал и возвращался к верстаку. Надо сказать, это было больше, чем слова: Егор понимал вещи, сделанные руками, и в работе сына узнавал что-то настоящее, хотя сказать об этом вслух не умел, а может, не считал нужным.
Тишина в гараже была другой. Домашняя давила, эта же была уютной, понимающей.
На курсы Артем ходил. Сидел за последней партой, открывал телефон, читал форум радиолюбителей. Преподаватель спрашивал – Артем отвечал коротко, без интереса, ровно настолько, чтобы не выгнали. Обществознание оставалось для него чужим языком, который он учил из вежливости перед матерью, зная, что никогда не станет на нем говорить.
Впрочем, дома он по-прежнему молчал. Это давалось легко, проще молчать, чем спорить, проще уйти в гараж, чем доказывать. Но иногда, за ужином, когда Света начинала рассказывать про курсы, про юридический, про перспективы, Артем ловил себя на странном ощущении: будто мать разговаривает не с ним, а с кем-то другим, кого она придумала и посадила на его стул. И от этого портился аппетит.
Мысль: «Может, сказать ей прямо, что я этого не хочу», - мелькала и уходила. Артем отмахивался от нее, как от мухи, лениво, привычно. Не время, не поможет, проще перетерпеть.
***
Весна пришла рано в тот год. Снег сошел, оставив под окнами школы бурую кашу, и Света шла домой привычной дорогой, мимо гаражей, мимо детской площадки, мимо ларька, где продавали хлеб и молоко. Сумка оттягивала плечо. В ней лежали тетради и пакет с продуктами, потому что по дороге удобно зайти в магазин, а отдельно ехать – лишние полчаса.
За ужином она выложила новость, как блюдо на стол, с гордостью, с ожиданием похвалы.
– Я нашла тебе место для летней практики, – сказала Света, глядя на Артема. – Юридическая контора, через Валину знакомую. Помнишь Валю, которая со мной на курсах повышения была? У нее двоюродная сестра работает помощником там, договорилась. Возьмут на лето, посмотришь изнутри, как все устроено.
Она произнесла это тоном, который не допускал возражений, не приказным, нет, скорее таким, каким объявляют расписание поездов: поезд отправляется, желающие могут сесть, остальные останутся на платформе.
– А еще, – продолжила она, поправив очки привычным жестом, – в следующий четверг нас ждет Борис Константинович, преподаватель с кафедры уголовного права. Познакомишься, поговорите. Он расскажет, какие предметы подтянуть.
Артем отложил вилку.
– Я не пойду.
Света посмотрела на него с усталым терпением и абсолютной уверенностью в своей правоте.
– Артем, послушай. Ты думаешь, я хотела работать в школе? Думаешь, мне нравится каждый вечер сидеть над чужими тетрадями? Я мечтала о юридическом. Мечтала! А мать мне сказала: иди куда берут. Не помогла подготовиться, не нашла репетитора, не подсказала. Просто отмахнулась. Мне было восемнадцать, я не понимала, что происходит. А потом стало поздно, свадьба, ты, Данька, младшая. Все. Поезд ушел.
Голос поднимался, набирая силу, и Света уже не могла его придержать, слова шли сами, давно заготовленные, столько раз произнесенные мысленно, что каждое знало свой порядок.
– Я не хочу, чтобы ты повторил мою ошибку! Я для тебя стараюсь, а ты «не пойду»? Ты хоть понимаешь, что я делаю? Я тебе дорогу расчищаю, которую мне никто не расчистил!
Егор сидел напротив, держал ложку, смотрел в тарелку. Он всегда так, присутствовал, но не вмешивался, будто кто-то давно убавил ему громкость и забыл прибавить обратно. Только в этот раз ложка замерла в его пальцах, и Света, если бы посмотрела, увидела бы, что костяшки побелели. Она не посмотрела.
Данька, средний, ковырял котлету. Челку сдувал с глаз, потом снова сдувал. Младшая дочка притихла, подтянула к себе стакан с компотом обеими руками.
– Мам, – сказал Данька, не поднимая головы, – а меня тоже заставишь в юрфак поступать? Ну, когда я в одиннадцатый перейду?
Света осеклась, посмотрела на среднего так, будто он выругался за столом.
– Не лезь. Не твое дело.
– Мое, – сказал Данька, не повышая голоса, – раз я тут сижу.
Света набрала воздуха, чтобы ответить, но Артем ее опередил. Встал, так что стул скрипнул по линолеуму. Заговорил, и голос у него был ровный, без злости, так говорят, когда злость уже прошла и осталась только усталость.
– Мам, это твоя мечта, не моя.
Он вышел из кухни, не хлопнув дверью, просто закрыл. Света осталась стоять у стола с ложкой в руке. Тарелки остывали, Данька доел котлету молча, младшая допила компот. Егор встал, собрал посуду, унес в раковину. Руки у него двигались привычно, тарелка к тарелке, но движения были чуть медленнее обычного.
Света убирала со стола и думала: сын посмотрел на нее так, будто она чужой человек. Ничего. Пройдет. Все подростки так. Перебесится, вырастет, поймет, что мать права. Она повторяла это себе, складывая вилки в ящик, и каждое слово ложилось аккуратно, как вилка к вилке, привычно, надежно, знакомо. Главное – не сомневаться.
Вечером, когда дети разошлись по комнатам, Егор зашел в гараж. Артем сидел за верстаком, но не паял – просто сидел, уставившись в стену. Егор задержался у порога, потом вошел, сел рядом на перевернутый ящик, положил руку сыну на плечо.
А Артем думал, как рассказать матери про свой план. Он уже решил, что будет делать после школы, и знал, что матери это не понравится.
А Света в это время сидела в спальне, листала сайт юридического факультета на телефоне, выписывала расписание олимпиад и даты открытых дверей. Для Артема, конечно. Для кого же еще.
***
В четверг Света с утра погладила Артему рубашку, светло-голубую, из тех, что покупают для школьных праздников. Повесила на спинку стула в его комнате, рядом положила брюки, не джинсы, а именно брюки.
– Оденься нормально, – сказала она через дверь. – В четыре мы должны быть на кафедре.
Артем оделся, вышел из комнаты в рубашке и брюках, молча взял куртку с вешалки. Света обрадовалась, внутренне, не показывая, но обрадовалась. Все-таки сын ее послушал, все-таки понял.
Они ехали на автобусе. Света рассказывала про Бориса Константиновича, что он профессор, что кафедра у него сильная, что студенты его уважают, хотя он строгий. Артем кивал, глядя в окно. Она приняла это за согласие, потому что привыкла принимать молчание за согласие. За окном мелькали весенние дворы, детская площадка с потрескавшимся жирафом, чья-то бабка, развешивающая белье на балконе. Артем смотрел на все это спокойно, и Света не видела ничего странного в его спокойствии. А зря. Это было спокойствие человека, который уже принял решение и больше не мучается.
У входа в университет Света поправила ему воротник рубашки. Артем не отстранился. Она приняла и это за хороший знак. Они вошли в здание, поднялись по лестнице. На площадке между вторым и третьим этажом Артем замедлил шаг. Света шла впереди, каблуки стучали по ступенькам, сумочка покачивалась на плече, она уже видела табличку «Кафедра уголовного права» в конце коридора и прибавила шагу.
Она постучала, заглянула.
– Борис Константинович? Мы договаривались. Я – Светлана, мать Артема. Вот, привезла к вам, как обещала.
Преподаватель – крупный, с седой бородой – указал на стулья. Света села, расправила куртку на коленях, улыбнулась. Оглянулась.
За ней никого не было. Артем не вошел.
Она выглянула в коридор: пусто. Длинный коридор с линолеумом, стенды с расписанием, окно в конце. Никого.
Света достала телефон, набрала номер. Гудок, гудок, сброс. Набрала снова, и снова сброс. Пальцы промахнулись мимо кнопки, она набрала в третий раз, руки подрагивали, очки съехали на кончик носа, она поправила их привычным жестом, только палец дрожал, и очки встали криво.
Артем взял трубку на четвертый звонок.
– Я иду на консультацию приемной комиссии. На радиотехнический. Не жди.
Тишина. Света стояла в коридоре, прижав телефон к уху, слушала короткие гудки. Потом опустила руку, экран погас. Она смотрела на стенд с расписанием, но не видела ни одной строчки. Перед глазами была утренняя рубашка на спинке стула, которую она гладила, аккуратно обходя утюгом пуговицы, гладила для этого кабинета, для этого профессора, для этого дня.
Борис Константинович ждал. Света вернулась в кабинет, села, улыбнулась так, как улыбаются, пытаясь сохранить хорошую мину при плохой игре.
– Артем не сможет прийти, заболел. Простите, пожалуйста.
Преподаватель посмотрел на нее поверх очков и промолчал. Свете показалось, что он все понял, и от этого стало хуже, чем если бы он спросил.
Она ехала домой, прижимала к животу руки, скрестив на куртке. Ехала и думала: сын ее обманул. Оделся, вышел вместе с ней, сел в автобус, ехал рядом, слушал, кивал, а уже знал, что не пойдет. Это было хуже, чем если бы он утром отказался. Отказ – это спор, спор – это контакт. А тут пустота.
Дома Артем был уже в своем, в футболке, в наушниках на шее. Сидел на кухне, пил чай. Данька рядом корпел над уроками. Из комнаты дочки доносился телевизор.
Света вошла, бросила куртку на стул, промахнулась мимо спинки, подняла, повесила.
– Ты. Меня. Обманул.
Каждое слово она произнесла отдельно, с паузой.
Артем поставил кружку на стол, поднял глаза на мать.
– Я говорил тебе много раз, что на юрфак не пойду. Ты не слышала.
– Я для тебя стараюсь! – Голос поднялся, хотя Света этого не хотела. – Я тебе дорогу в будущее прокладываю, я деньги за курсы плачу, я с людьми договариваюсь, я перед чужим человеком выслуживаюсь, а ты...
– Мам, – перебил Артем. – Ты не для меня стараешься.
Данька перестал писать в тетради, прислушался.
– Ты через меня доживаешь свою жизнь. Ту, которую сама не прожила.
Тихо стало так, что было слышно, как в комнате бормочет телевизор. Света замерла у стола, пальцы сжимали край скатерти.
Данька закрыл тетрадь, встал, вышел из кухни. На пороге обернулся, глянул на Артема, быстро, мельком. В этом взгляде мешались благодарность и испуг. Артем понимал: брат благодарен за то, что кто-то дал матери отпор, ведь когда-то и его, Даньку, ждет такая вот борьба за свое будущее.
Света хотела ответить. Хотела сказать, что это неправда, что она знает лучше, что он еще ребенок. Что через несколько лет Артем будет сидеть в какой-нибудь мастерской, паять провода за копейки, и тогда вспомнит ее старания, и тогда пожалеет, что не слушал мать. Слова выстроились в голове, привычные, давно отрепетированные. Но ни одно не вышло наружу.
Она повернулась, ушла в спальню и закрыла дверь.
Артем остался на кухне. За окном темнело. Он встал, подошел к подоконнику, открыл форточку. Весенний воздух пах мокрой землей и талым снегом. Артем постоял так, вдыхая, и почувствовал, что челюсть разжалась. Оказывается, он стискивал зубы весь вечер, а заметил только сейчас, когда перестал.
Руки еще подрагивали. Он посмотрел на них: длинные пальцы с белесыми точками ожогов. Странно, что ими нельзя припаять к человеку способность слышать.
В гараже горел свет, отец сидел там. Артем накинул куртку, вышел, открыл дверь гаража, вошел.
Егор сидел на перевернутом ящике, тер руки ветошью, хотя руки были чистые. Поднял глаза на сына.
– Ну как там радиотехнический? – спросил Егор.
Артем даже не удивился, что отец знал о его планах. Егор знал не потому, что подслушивал или расспрашивал, он просто видел, как сын каждый вечер сидит в гараже допоздна, видел, как аккуратнее стала пайка, видел, что парень делает не игрушки, а настоящие вещи, и понимал, что такие увлеченные люди свое дело не бросают.
– Да.
Егор помолчал. Потом сказал, глядя в сторону:
– Мать не простит. Ну, по крайней мере не скоро.
– Знаю.
Потом Егор добавил, так же в сторону:
– Но ты правильно поступил, сын.
Артем перевел взгляд на отца. Егор не поднимал глаз, мял ветошь в пальцах. Но Артем понял, что отец сейчас сказал больше, чем за все годы молчания за общим столом. Сказал не словами даже, а тем, что впервые выбрал сторону.
***
Осень пришла как обычно: листья на школьном дворе, запах мокрого асфальта, первый звонок, который Света слушала каждый год. И каждый раз думала одно и то же: еще один год на нелюбимой работе.
Комната Артема стояла пустой. Стол чистый, только стопка книг у стены, там, где раньше стоял монитор: учебник по обществознанию, справочник по теории государства и права, пособие по уголовному праву в мягкой обложке. Пыль легла на них ровным слоем.
Артем уехал в конце лета. Егор помог, загрузил коробки в машину, отвез сына в общежитие. Света узнала, когда обнаружила, что комната сына пуста.
Она спросила Егора:
- Зачем?
Егор пожал плечами. Не отвел взгляд, не ушел в другую комнату, стоял посреди кухни, руки в карманах. Света ждала, что он скажет хоть слово, объяснит, оправдается. Он молчал.
Артем звонил по воскресеньям. Разговоры были короткие: «
- Как дела?
– Нормально.
– Ешь нормально?
– Да.
– Ну ладно.
Света каждый раз клала трубку с ощущением, что говорила с голосовой почтой сына: слова были, а человека за ними не было.
Данька стал закрывать дверь своей комнаты, раньше она всегда была нараспашку. Теперь закрыта. Света иногда спрашивала:
- Чем занимаешься?
Сын отвечал:
- Уроками.
Всего одно слово. Света слышала в нем стену и вспоминала вечер на кухне, Данькин вопрос: «А меня тоже заставишь?» И свой ответ: «Не лезь».
Младшая играла, рисовала, просилась гулять, все как раньше. Но иногда, проходя мимо комнаты Артема, заглядывала внутрь и спрашивала:
- Мам, а Тема когда приедет?
Света отвечала:
- На каникулах.
Она не знала, приедет ли сын. И не спрашивала, потому что боялась услышать ответ.
По вечерам Света проверяла тетради. Иногда, отложив ручку, она задерживалась взглядом на темном окне гаража, где больше не горел свет по вечерам. Артем еще поймет, убеждала она себя. Через год, через два, через пять поймет, что она была права, что радиотехника – это блажь, что юриспруденция – настоящее, серьезное дело, на всю жизнь.
Она была в этом уверена. Уверенность – последнее, что у нее осталось.