Егор три раза перекладывал коробочку из правого кармана в левый. В правом жало. В левом как-то глупо торчала коробка – оттопыривала карман.
Юля поставила на стол тарелку с пельменями и засмеялась.
– Ты их что, считаешь?
– Кого?
– Пельмени. Ты на них смотришь так, будто они сейчас разбегутся.
Он улыбнулся. В животе было тепло и страшно одновременно. Шесть месяцев он откладывал этот разговор. Шесть месяцев придумывал причины: то съёмная квартира не та, то на стройке аврал, то зима неудачная. Причины закончились. Осталась Юля, её зеленые глаза, волосы цвета гречишного меда и привычка макать печенье в чай.
Он открыл рот – хотел сказать, что-то забавное про эти пельмени – его первый опыт лепки в процессе семейных посиделок с ее такими дружными и до умиления любящими родителями и братьями – настоящими сибиряками, с их байками про рыбалку и походы на байдарах.
Именно в ходе той лепки – где-то между выкручиванием круглых блинчиков из пласта раскатанного теста (более сложную работу ему не доверили) и мытьем пуговиц для «счастливых пельменей» он и решил, что за эту девушку и эту семью нужно держаться. «Если ты не рискнешь сейчас, не попробуешь, ты будешь идиотом, Егор Андреич. Безнадежным, усталым, законченным идиотом. Ты ж не такой» - так он сказал сам себе и рискнул.
И все эти полгода, что они были вместе, он ни разу не пожалел об этом. Жалел только, что раньше не нырнул в эти изумрудные глаза, в глубине которых таилась детская улыбка.
Он сжал коробочку... «Пусть ей понравится...» медленно доставал, в сотый раз подбирая правильные те самые – убедительные слова. Чтобы такая девушка услышала и поверила... и согласилась.
И в этот момент позвонили в дверь.
Юля пошла открывать.
В прихожей стояла девушка в тонкой не по погоде куртке, высоких сапогах, с ярко-красной лакированной, слегка облезлой на швах сумочкой. Она держала в руках глянцевую фотографию четыре на шесть. У фотографии был заломан уголок.
– Я к Егору. Он же здесь живет, – сказала она утвердительно. – Я Наташа. Из Рыбинска. Мы с ним... ну, он расскажет. Вы же пригласите меня войти?
Юля смотрела молча. Девушка была симпатичная, только замёрзшая и злая, как галка зимой. В ее глазах был вызов.
– Проходите, – сказала Юля.
Ей страшно не хотелось впускать эту... галку в свою жизнь. Она сама не поняла, зачем это сказала.
Наташа вошла, не снимая сапог. Прошла в кухню, будто знала, где тут кухня. Положила фотографию на стол, рядом с пельменями.
– Это Дёма. Ему три года и два месяца. Это сын Егора.
Юля повернула голову к Егору так медленно, что у неё хрустнуло в шее. Егор сидел бледный, как стена в их новой прихожей. Стена была цвета топлёного молока, и Егор теперь был того же цвета.
– Егор.
– Да.
– Это правда?
– Это мой сын. Да.
Юля взяла со стола вилку. Положила её обратно. Разгладила несуществующую складку на скатерти.
Наташа заговорила быстро, с придыханием, будто репетировала в такси. Про то, что они встречались два года. Что он сбежал, когда узнал про беременность. Что она одна поднимает ребёнка. Что мама её уже не справляется. Что она приехала не скандалить, а просто посмотреть в глаза беглому папаше, который бросил жену и ребеночка – совсем крохой. Голос у неё был хорошо поставленный, как у ведущей утренника.
Юля слушала. И понимала одно: Егор молчит. А значит, что-то в этой истории он признаёт. Пока эта брошенная страдалица декламировала спич о терзаниях преданной любви, Юля смотрела на Егора. К нему вернулся нормальный цвет. Потом лицо стало красным. Потом снова побледнел. Он сидел в их кресле, уперев локти в колени, понурив голову. Молчал. Только кулаки то сжимались до белых костяшек, то разжимались.
- Егор, это правда? Всё, что она говорит – правда?
Он молча встал. В лице было столько неподдельной тоски, что Юле стало не по себе. Он взял со спинки стула свитер, повертел его в руках, глянул на нее – такую любимую, и теперь утраченную, украденную. Горько скривил губы.
- Юль, Я могу уйти прямо сейчас, если скажешь. Или всё расскажу. Честно, без прикрас. Только не при ней.
- При мне, - визгливо отрезала Наташа. - Пусть твоя новая знает, с кем живёт.
- Я узнаю, - ровно сказала Юля. – Но так и в том порядке, в каком сама решу. Наташа, выйдите на кухню. Пожалуйста. Поставьте чайник. Мне нужно пять минут.
Наташа моргнула. Она ждала крика, слёз, битья посуды, всего этого «как ты мог!» и, конечно, привычного изгнания с позором в финале. А Юля смотрела на неё, как смотрят на бухгалтершу, которая принесла плохо криво подделанный фальшивый счёт на подпись. С недоумением и явным сомнением.
Наташа встала и вышла.
Егор говорил, уткнувшись взглядом в фотографию. Он её не трогал, только смотрел. Как на рентгеновский снимок собственного перелома.
Вечеринка у Макса. Два года вместе работали, дружили с института. У Макса был день рождения, и туда пришли все, включая Наташу, которую Егор знал постольку-поскольку. Она была сестрой Маши, девушки Макса, приезжала из Костромы. Егор выпил лишнего. Домой его увозило такси, и Наташа оказалась в том же такси, потому что ей тоже было «по дороге». Дорога закончилась у него в квартире.
- Я не помню толком, Юль. Вот это самое страшное. Я помню, что проснулся, а она варит кофе. В моей футболке. И я сразу понял, что вляпался.
Юля кивнула. Она не говорила ни да, ни нет. Она просто кивала.
Через два месяца был звонок: беременна. Потом её переезд к нему с тремя чемоданами и кошкой по имени Бритни.
Потом его попытки полюбить. Не полюбилось. Он пытался просто терпеть: готовил, возил её к врачам, оплачивал счета и бесконечные покупки с маркетплейсов, красил детскую в жёлтый. Его тошнило от её запаха. Буквально, физически тошнило. Утром он чистил зубы по десять минут, чтобы не возвращаться в комнату.
- Я гад, Юль. Я понимаю. Но и она... та еще. Она ходила к моей маме и плакала. Она говорила моему отцу, что я её бью. Я её пальцем не тронул. Мне было мерзко. У меня рука не поднималась даже чашку поставить рядом с её чашкой. Я год спал на надувном матрасе в соседней комнате. Даже кровать не купил – всё надеялся, что этот кошмар как-то сам по себе вдруг рассосется.
Родился Дёмка. Наташа увезла его к своей матери в Кострому, когда малышу было 7 месяцев, сказала: «Мне надо восстановиться, пожить для себя».
- Моя мама просила оставить его у нас - в Рыбинске, плакала, когда его увозили, но она сказала, что ей так спокойнее.
Снова Юля смотрела на сжатые кулаки и кожей ощущала боль, которую причиняли эти воспоминания.
Егор ездил в Кострому каждую субботу два года. Возил погремушки, пюрешки, цветные комбинезоны, ботиночки, коляски. Потом мать Наташи перестала пускать.
- Она сказала: «Наташа запретила. Ей так легче будет. Говорит – ничего у вас не сладится, нечего сыну к тебе привыкать». Легче для Наташи, понимаешь - не для Дёмы! Нечего сыну к отцу привыкать!
Дёма его не знал. По последней информации годичной давности, Дёма звал папой какого-то Игоря, с которым Наташа жила уже год в Костроме.
И каждый раз, когда Егор пытался наладить личную жизнь, как только решался впустить в нее кого-то, она всплывала. Как морская мина времен Второй мировой. Непотопляемая с этой своей декламацией о мерзавце-отце, «бросившем любящую женщину и сына-кровиночку».
Выясняла через общих друзей подробности его жизни, выжидала момента, когда он будет особенно уязвим. И наносила удар. Приходила, устраивала сцену, наслаждалась произведенным эффектом. Две девушки ушли – одна вежливо и молча, вторая с криком, слезами, битой посудой.
- Я улетел за тридевять земель, приехал сюда – в Сибирь, надеялся, что здесь она меня не найдет. Я думал, получится. Я думал, спрячусь за Уралом, начну новую нормальную жизнь. За Дёмку сердце болело, но мама убедила - может и правда - будет лучше ему не помнить о родном папе, раз уж мама с новым мужчиной отношения строит... Дурак. Какая разница, что нужно ребенку, если маме так удобно, пока я как банковский счет исправно деньги начисляю. Я их маме пересылал, она приходила, как по расписанию – получала вторую зарплату.
Юля встала. Сходила на кухню.
Наташа пила чай и листала телефон, как дома.
- Чайник горячий? - спросила Юля.
- Да.
- Хорошо.
Юля налила себе чай. Села напротив и посмотрела на Наташу так, как смотрела на финансовые отчеты, в которых дебет с кредитом не бьется.
- Наташа. Где сейчас ваш сын?
- У моей мамы.
- В Костроме?
- Да.
- А вы где живёте?
- Не ваше дело.
- У Игоря?
Наташа подняла брови.
- Откуда вы...
- Егор сказал. Уточняю. У Игоря?
- Ну да.
- Давно?
- Какая вам разница? Это что – допрос? Хотите сказать, что я вру?! - Снова эти визгливые нотки в голосе
- Игорь знает про Дёму?
- Конечно.
- Он ему папа?
Наташа поджала губы. Нервно процедила:
- Он его любит.
- Я не про это спросила.
Юля отхлебнула чай. Он был слишком горячий, она обожгла губу, но не поморщилась.
- Наташа, а зачем вы приехали? Только честно. Мне, собственно, почти всё равно, ЧЕСТНО вы скажете или нет. Но, признаюсь – любопытно услышать ЛЮБОЙ ваш ответ.
Наташа набрала в грудь побольше воздуха и затянула про совесть, про долг, про ребёнка, у которого должен быть отец. Но поскольку не получала подзарядки в виде возражений, агрессии, ну хотя бы злости, как-то быстро сдулась.
Юля смотрела не враждебно, а с интересом. Как биолог на жука. Жуку непросто вещать моральные принципы биологу.
- Он мой, - прошипела Наташа тихо, но решительно. - Он мне должен. Я на него два года потратила. Родила ему - думала ребенок удержит. Старалась - одежда, белье кружевное. А он с таким омерзением на меня смотрел, когда думал, я не вижу. Знаешь, каково это – ты молодая, красивая, влюбленная, а тебя с трудом терпят. Нет уж. Теперь его очередь мучиться. Он должен платить за моральный ущерб.
- Да, я понимаю - сказала Юля.
И ей правда стало понятно. Наташе не нужен был Егор. Наташе нужно было, чтобы Егор НЕ был счастлив.
Пока он несчастен, она чувствует свою силу и власть над ним. Пока она есть в его жизни, пусть даже в виде мусорного бака, она имеет власть над ним, абсолютную власть. Упиваясь собственной значимостью.
Юля допила чай и вернулась в комнату.
Егор сидел всё там же. Фотография лежала рядом с остывшими пельменями. Юля взяла ее, посмотрела. Мальчик был кудрявый, голубоглазый, с родинкой на подбородке, такой знакомой. У Егора на подбородке точно такая же.
- Егор.
- Да.
- Мы едем в Кострому.
Он поднял на неё глаза.
- Что?
- В среду у тебя выходной, я возьму отгул. Раньше сложнее будет. За выходные подготовимся.
- Юль, я не пони...
- Мы едем знакомиться с Дёмой. Просто чтобы он тебя увидел. Чтобы он знал, что у него есть отец. Потом будет тест, суд, адвокат, всё по закону. У меня дядя юрист, я ему сегодня позвоню.
Егор смотрел на неё так, как смотрят на чудо. Не верил. Ждал подвоха.
- Юль, а мы с тобой?..
- А что с нами?
- Ты после всего этого...
- Дурак, - улыбнулась Юля.
Она села к нему на колени. И обняла за шею. И заплакала наконец. Она полчаса держалась, а заплакала только сейчас, когда всё уже было решено. Плакала громко, некрасиво, с хлюпаньем. Егор гладил её по спине и сам шмыгал носом.
Наташа стояла в дверном проёме кухни с кружкой в руке. У неё было странное лицо. Как будто её обокрали, а что именно украли, она сказать не может.
Она постояла, повернулась и пошла в прихожую. Фотографию забрала, но забыла на полочке у зеркала.
В Кострому поехали не в среду, а в воскресенье. Юля не выдержала первой: «Зачем ждать». Она все эти дни говорила короткими фразами, как будто экономила слова на что-то большее.
Валентина Петровна открыла дверь, увидела Егора и заплакала. Это была маленькая сухая женщина с руками в муке, она обнимала его и говорила: «Сынок, сынок, ну наконец-то, ну как же так вышло». За её спиной из-за угла высовывалась кудрявая голова.
- Дёмушка, - позвала бабушка. - Иди-ка сюда. Смотри, кто приехал.
Мальчик вышел. Посмотрел на Егора серьёзно, как взрослый человек смотрит на другого взрослого. Потом убежал в комнату и вернулся с помятой фотокарточкой. На ней был Егор, молодой, в армейской форме. Дёма протянул карточку Егору и сказал:
- Это ты?
- Это я.
- Бабушка сказала, ты приедешь.
- Я приехал.
- А мама сказала, ты чужой, ты нас бросил, ругала бабушку, фотку выбросила. А я забрал. Бабуля говорила, что ты хороший, и меня любишь.
Егор сел на корточки. У него тряслись руки. Юля стояла рядом и положила ладонь ему на плечо. Ей тоже хотелось сесть на корточки, но кому-то надо было стоять, и она стояла.
- Я не чужой, Дёма. И не бросил. Я просто думал, что тебе так лучше.
Дёма подумал и сказал:
- Бабуля хорошая. Только играть не получается. Устает. Спит долго. Ты мне трактор привёз?
– Нет, Дём. Я про трактор не знал. Но мы сейчас сходим в магазин и купим.
- И кран?
- И кран.
- И машину с мусором?
- И машину с мусором.
Юля засмеялась сквозь слёзы и отвернулась к окну, чтобы никто не видел.
Валентина Петровна налила чаю и поставила пирог. Пирог был с капустой и яйцом, Егор помнил этот пирог с тех самых субботних поездок.
- Я тебе звонить хотела, - сказала Валентина, - да номер твой потеряла. Наташа сюда два месяца не заезжала. Всё Игорь да Игорь, да новая квартира, да ремонт. А Дёма спрашивает: «Бабушка, а папа когда?». А что я ему скажу. Я уж ему твою карточку под подушку положила, сказала: «Вот, папа помнит и едет». Соврала, прости старую.
- Валентина Петровна, – сказала Юля, - можно, мы его сначала познакомим поближе? Отпуск возьмем, здесь поживём рядом, пообщаемся А потом поговорим серьёзно.
- Забирайте, - сказала бабушка и зарыдала в полотенце. - Я одна уже не тяну, девонька. Я ему бабушка, а не мамка. Мне семьдесят девять.
Наташа кричала в телефон минут двадцать. Бросила трубку, перезвонила, снова кричала, торговалась. Потом высокомерно выдала решающий вопрос:
- Ты ж не станешь требовать обратно те деньги, что слал три года? Я все равно их потратила.
- Не буду. Просто давай договоримся, что ты оставишь нас в покое. Захочешь видеть сына - приезжай. Я больше не буду прятаться.
- Да забирайте. Игорь своего хочет, а двоих я не потяну.
После похода по магазинам и всех утомительных переговоров они были рады тихому вечеру дома. Сидели в кухне, Егор кормил Дёму пирогом, а тот отщипывал по крошке и раскладывал на клеёнке узором, похожим на рельсы.
Вечером, когда сын уснул на коленях у Валентины Петровны, Егор вытащил из кармана коробочку. Она лежала там с того самого ужина с пельменями. Открыл её, протянул Юле. И забыл все красивые слова, которые придумал на полгода вперёд. Сглотнул застрявший в горле ком.
- Юль.
- Я согласна.
- Я ещё не спро...
- Согласна, -повторила Юля. - Надевай уже, у меня палец замёрз от ожидания.
Она засмеялась, и кольцо село свободно. От волнений этих нескольких дней она потеряла пару килограммов. «ну и супер! Еще один бонус от всего этого. Платье свадебное отлично сядет. Главное не набрать их обратно. Надо бы завязывать с пельменями» - пронеслись в голове дурацкие и очень счастливые мысли. А кольцо нужно будет поджать.
А пельмени, кстати, они тогда так и не доели. Выкинули на следующее утро, не глядя. Юля только сказала: «Новые сварим. Эти какие-то не такие». Егор кивнул. Он теперь кивал на всё, что говорила Юля, и это было правильно.
А у вас, дорогие читатели, бывают такие ситуации, когда хочется сбежать, все бросить, спрятаться? Получалось? Буду признательна, если поделитесь в комментариях, что думаете о будущем этих ребят?