Уходила Глаша тяжело. Словно не нужна она была ни на этом свете, ни на том. Считай, что и на этом свете не жила она, а маялась, и тот свет, незнакомый и неизведанный, не хотел ее принимать.
Лежит, болезная, глаза впали, даже и дыхания уж нету. Мишка протянет руку, чтобы проверить, все-ли? Раскроет вдруг Глаша глаза, страшно ими вращает, а сама в руку Мишкину вцепится, словно клещ какой. И не смотри, что кожа да кости остались. Силушки-то хватало у Глафиры.
Начало тут
Считай, больше недели с ней так нянчились. Вроде все, не живая уже бабка. Глядь, а она опять живее всех живых.
Люди шепчутся, переглядываются меж собой, дескать, крышу надо разбирать, а то вовек ить не уйдет Глашка-то. Черти баламутят её, крутят и вертят.
Другие спорят, мол, почто это крышу-то трогать? Какая такая надобность? То ли ведьма она? Так, старуха дурная. Как со злостью своей справится, да повинится перед Варварой, так и уйдет спокойнехонько.
Мишка крышу тоже не хотел трогать. Знал он все эти поверья и суеверия, но не шибко-то в них верил. Люди много во что верят, потому что натура у их такая. Им волю дай, они и вовсе костровища посередь деревни разводить начнут, да всех неугодных сжигать будут. Им бы повод дали, чтобы свои беды да неудачи на другого спихнуть, чтобы кто-то виноватым был, а с них и взятки гладки.
В свою последнюю ночь Глаша шибко бесновалась. Ох и тянуло её, ох и корёжило! Мишка даже не выдержал, на улку убежал, да дымил бесперечь. До того страшно ему было в избе находиться, ажно душа наизнанку выворачивалась, когда видел он, что с матерью творится. Крики её нечеловеческие в самое нутро проникали. Такую ересь городила старуха, что аж уши заворачивались.
Ребятишки хоть и большенькие, а забились в угол, трясутся все. Варя их к Наталье отправила, мол, не надо вам на это глядеть.
К полуночи тоже на улку она вышла. Присела рядом с Мишкой, едва не плачет.
– Разбери ты эту крышу, Мишка! Шут с ей, с крышей- то. Только бы ушла она поскорее, а то ить однако я поперед неё окочурюсь. Сколь ещё и она маяться будет, и нас маять? А вдруг да поможет?
Мишка только головой кивнул, и сказал, что утром мужиков позовет, и проделают они дыру в крыше.
Так и сидели они почти до самого утра на улице, лишь изредка заглядывая в избу, проверить бабку.
Только не пришлось крышу трогать. Сама угомонилась Глаша. Варя поутру коров подоила, молоко прибрала, да в избу тихонько зашла. Мишка около матери сидит, да маячит Варе, дескать, айда сюда
Подошла Варя, встала чуть поодаль, и смотрит с опаской. Лежит Глаша, глаза закрыты, вроде не дышит. И нос заострился, и щеки впали. Вытянулась вся, вроде и не живая.
– Отмаялась мать-то, Варя.
И то правда. Отмаялась. И мать отмаялась, и Варя отмаялась. И ведь неизвестно, кто из них больше маялся-то. То ли та, что лежкой лежала, то ли та, что за лежачей ходила.
Потекли деньки, побежали. Из деньков недели складывались, из недель месяца. А там уж годы бежали, и не угнаться за ними. Ни пешком не угнаться, ни на транспорте самом быстром.
Сашка уехал учиться, а там и в армию подался. Следом за ним и Катерина из дома упорхнула.
Опустел большой дом. Тоскливо было и Мишке, и Варе. Вот ведь жизнь какая! Думалось им, что всегда молодыми они будут, и сильными, а вот поди ж ты! И не старики еще, а все равно, то там болит, то тут колет.
Вроде и вместе жили они, как муж и жена, а со стороны глянуть – так чужие люди друг дружке ближе. Вроде и в одном доме живут, и за одним столом сидят, а нет меж ними той близости, которая у мужа и жены быть должна. И ведь не о телесной близости речь, а о духовной, о той, когда мысли друг друга читают, да с полуслова понимают.
Как-то незаметно на разные кровати перелегли они. Вроде опять же, вот они, рядышком, только комод и разделяет их, а кажется, что и не комод это, а невидимая преграда.
Одно только и сближало их. Катерину выучить.
Жили, работали. Иной раз в гости ходили. Иной раз к ним гости наведывались. Летом то за сеном, то за дровами. Много работы в деревне было, что и говорить. Всё своими руками делали, всё на своём горбу вывозили.
Женился Сашка. Городская у него жена была. Хорошая девушка, тихая.
Свадьбу в городе играли. Мишка как выпил, так давай сына поучать, дескать, бабу в ежовых рукавицах держи, Сашка. Давайте, свадьбу отгуливайте, и в деревню. Я с председателем договорюсь, и дом вам дадут, и работа будет.
Сашка только головой покачал, дескать, не обижайся, батя, но мы с Томой в городе останемся. И у меня работа тут есть, и у неё.
Обиделся Миша на сына. Что ты! Взрослый стал, самостоятельный! А корни свои деревенские на город променял не глядючи. И что этот город всех так манит? Чем им, молодым, деревня неугодная? Земля, она ведь прокормит, никого голодными не оставит.
Варя Мише сказала, дескать, ты не лезь. Без тебя разберутся, как им лучше.
Следом за Сашей и Катя замуж выскочила. Вроде и парня деревенского себе нашла, а всё равно отказалась в деревню возвращаться. Мол, не для того я училась, чтобы в деревне гнить. Не хочу. Мне ваша деревня вот где стоит. Что ты! Артистка, певичка, культурный работник.
Ох и разобиделся Мишка на детей своих! Кормили их, поили, одевали- обували, и для чего? Чтобы города поднимать? Ишь ты, деревня им неугодная! А как молочко и мяско лопать, так вот они!
Девяностые пришли со своими порядками, и быстро разрушили привычный мир. Колхозы, до этого работавшие и дававшие прибыль, стали вдруг нерентабельными. Быстро редело поголовье крупно-рогатого скота. Бабоньки, глядя на то, как грузят в скотовозки коровушек, обливались слезами. Буренки, Марты и Майки. Лолиты, Изольды и Клавы. Розы, Ромашки и Вербы глядели на людей своими печальными коровьими глазами, и надрывно мычали. Словно понимали коровушки, что везут их на верную смерть. Что совсем скоро попадут они на столы в виде колбас, сосисок и прочих деликатесов.
И ведь за копейки отдавали колхозы высокоудойное стадо. Да с каких таких пор не выгодно стало молочко со сметанкой? Всю жизнь было выгодно, а тут - ты поглянь, что творится!
Поначалу оставили чуток нетелей, и самых хороших коров. Еще бычков стадо оставили, дескать, на тот год сдадим их, да молодняк закупим.
Сдать-то сдали, только молодняк купить не пришлось. И куда только денежки подевались? Ведь и скот сдавали крупными партиями, и зерно, отборное, сортовое, машинами со складов вывозили.
Мужики плевались, когда видели, чем приходится засевать поля. Да разве будет что путное от таких посевов? Да только кто тех мужиков спрашивал? Тебе сказано, ты и делай. И не вякай.
Вот тогда-то и порадовался Миша, что в деревне они живут, на своей земле. И хозяйство немалое ох как выручило в ту пору и их с Варей, и ребятишек.
Что у Саши, что у Кати ребятишки родились. И не смотри, что Катя младше. А детей , считай, почти в одно время родили. С разницей в несколько месяцев.
Крутились, как могли. Внуков на все лето забирала Варя. Мишка поначалу ворчал, дескать, не поважай их, Варя. Сами рожали, сами пускай и управляются. Так на него Варя глянула, что аж поперхнулся Миша.
– А кто же им поможет, Мишка, коли не мы с тобой? То ли тебе чашки супа для внуков жалко?
– Да не супа мне жалко, Варя! Тебя, глупую, жалею. Чай, не девочка уже, чтобы за детями-то бегать. Они, шемелы, покоя ить тебе не дадут!
Насупилась Варя, да на Мишку исподлобья глянула.
– А почто же ты меня не жалел, когда я за матерью твоей овно таскала? Почто ты меня не жалел, когда я ее одна корячила, чтобы мыть да подтирать? Почто не жалел меня, когда она меня на всю деревню прости...ту...ла? Уж с ребятишками-то всяко приятнее нянчиться, чем с бабкой старой. Опы они вытирать научились, ложку мимо рта не пронесут. Уж не упластаюсь поди, Миша.
Нет, внуков Миша любил. Конечно, шибко говорить не мастер он был, но и ребятишки к нему тянулись, и он с ними словно молодел. То на рыбалку с ними подастся, то просто на лавочке сидят, беседы беседуют. Удочки им сделал специальные, маленькие. Это сейчас выбор удочек вон какой! На любой вкус и кошелек выбирай. Хоть спининги с катушками, хоть просто телескопическую удочку. А в то время какие там спининги? Прутик ивовый срежет Миша, ошкурит его, да леску привяжет. Насечки глубокие сделает, змейкой прорежет канавку по всему удилищу, чтобы леску легче сматывать было. А уж на леску и крючок примотает, и грузило, и поплавок.
Радовались ребятишки. С нетерпением ждали денечка, когда дед обещал их на рыбалку взять. Бывало, что с раннего утра убегут, а возвращаются уж с обеда, когда солнышко нещадно палить начинает.
Наловят пескаришек, чебаков, а иной раз и сорожку принесут. Варя нажарит им этой рыбы, что ты! За обе щеки уплетают. Особенно любили они пескарей в сметане.
Варя выпустит внутренности рыбешек прям пальцами, промоет их, посолит, и на противень. Зальёт сметаной, а сверху луком зелёным и укропом посыпет, и в русскую печку. Натомятся там пескари, высохнут, как сухари, а дети потом таскают их, словно чипсы или кириешки.
Саша с женой и Катерина с мужем частенько приезжали. То Сашка с Томой приедут, картошку полоть и окучивать, то Катя с мужем. А как иначе?
В то время, когда от крепкого колхоза остались одни развалины, в родную деревню вернулся Володя с женой. Что уж там у них получилось, толком никто и не знал, но явились они, как снег на голову. Тоже не сладко жилось им. Всем досталось в лихие годы.
Ничего, пережили напасть эту. Мишка из последних сил держался, перед пенсией-то. Чуток дотянуть оставалось. Пристроился мехток сторожить и склады с зерном. А Варя дома села. Не было для нее больше работы в колхозе. По осени последних коровенок на мясо увезли, и не поглядели, что бабы без работы остались.
Ничего, с голоду не пропали. Хозяйству спасибо надо сказать, да рукам Вариным золотым. Где сметанки продаст, где яиц. Да вязала, считай, сутками. И носки, и варежки. Где своим, деревенским, продаст, а где и Катя в город заберет вязание, продаст.
Тома, Сашкина жена, шибко тогда подсобила. Она в ателье работала, и дома на заказ шила. Как увидела, какую красоту ажурную да невесомую свекровь ее из пуха козьего вяжет, так привязалась, дескать, мама, я вам столько клиентов найду!
И ведь нашла же, егоза такая! А потом спросила:
– Мам, а ты крючком вязать умеешь? А то бы попробовала, воротнички и манжеты на платья только так ведь уходить будут!
Целыми днями и ночами плела Варя свою паутину, путала путанку, как называл ее занятие Миша. Нет, не со зла, просто не прикшие тогда люди были к тому, что кто-то за это занятие готов большие денежки отстегивать. Ну носки и носки. Да считай, каждая баба деревенская их вяжет. Кому они нужны-то?
А вот поди ж ты! Кабы не Варина путанка, ох и тяжело бы им пришлось! Мишка-то, хоть и работал, а денег тех и в помине не видал. На бумажке только, да разве есть от денег прок, когда ни в руках их не подержишь, ни на продукты не обменяешь?
Из-за работы своей чуть было жизни не лишился Миша. Едва ведь выходили его тогда. Хотя, когда увозили его на скорой, сразу сказали, мол, не жилец он. Крови много потерял. Сколь-то пролежал он так, пока не хватились его?
Продолжение ниже по ссылке
Я в МАХ
Я в ТГ