Полина вышла на улицу. Снег, шедший весь день, к ночи только усилился. Крупные хлопья падали с неба, быстро покрывая землю, образуя ощутимые сугробы. Она стояла, понурив голову. В гостиницу идти не хотелось, но другого выбора у неё не было. Шагая по запорошённым улицам, думала о Валиной бледности, о тревожном взгляде врача. «Небольшие осложнения» — эти слова, сказанные с нарочитой небрежностью, звучали как скрытая угроза, как завуалированное предупреждение о чём-то гораздо более серьёзном. Вернувшись в номер, она не могла найти себе места. Комната казалась тесной и душной, несмотря на прохладу, проникающую сквозь щели в окнах. Она всё думала: «Почему врач был так неразговорчив? Почему не дал никаких конкретных объяснений?» Его уклончивость, его отстранённость вызывали у неё подозрения, заставляли рисовать в воображении самые мрачные картины. Наступившая ночь казалась бесконечной. Полина почти не спала, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому звуку, доносящемуся извне. Каждый скрип половицы, каждый отдалённый гул казались ей предвестниками чего-то ужасного. Она представляла себе больничные коридоры, тусклый свет, бледные лица пациентов. Её мучило острое чувство беспомощности, невозможности быть рядом, поддержать внучку в этот трудный момент. Едва забрезжил рассвет, Полина сразу же стала собираться в больницу. Не было сил больше ждать, терпеть эту мучительную неизвестность. Хотелось узнать хоть что-то, понять, что происходит с Валентиной, услышать её голос, увидеть её глаза. Одеваясь, она невольно бросила взгляд на окно. Снег утих, сквозь неплотные облака пробивались первые, робкие лучи солнца, освещая заснеженный мир мягким, золотистым светом. Она вышла из гостиницы, снег приятно похрустывал под ногами. Воздух был морозным и чистым, дышалось легко. Полина шла быстро, нетерпение гнало её вперёд, и чем ближе подходила к серому зданию, тем сильнее сжималось сердце. У дверей отделения её встретила тишина, нарушаемая лишь приглушёнными звуками из палат. Медсестра, встретившись с ней взглядом, указала на дверь комнаты, где, видимо, находился врач. Полина вошла. Копытин поднял на неё взгляд. Она затаила дыхание, ожидая, что он скажет.
— Состояние вашей внучки стабильное. Но она останется здесь ещё на три дня. Мне нужно за ней понаблюдать. Были небольшие осложнения, поэтому отпустить сразу я её не могу. Вы можете навестить её, но недолго. Полина почувствовала, как дрожат руки. Она, едва сдерживая слёзы, прошептала:
— С ней всё в порядке?
— Пока ничего конкретного сказать не могу. Говорю же, нужно наблюдение. Через три дня всё будет ясно, — проговорил Копытин и отвернулся.
Полина вышла из кабинета врача, держа в руке крошечную сумочку. Слова Копытина не принесли ей покоя. «Ничего конкретного сказать не могу» — эта фраза эхом отдавалась в голове, заставляя сердце сжиматься от тревоги. Она прошла по сонному коридору, мимо приоткрытых дверей палат, где слышался тихий шёпот, или кашель. Она прошла в палату к Вале. Внучка спала, укрывшись одеялом. Полина осторожно коснулась пальцами её руки. Валя слабо шевельнулась, открывая глаза.
— Как ты себя чувствуешь, Валюша? — тихо проговорила Полина.
Та со стоном повернулась на спину и раздражённо произнесла:
— Отвратительно, у меня всё болит. Это не врач, а живодёр какой-то. Лекарства пожалел, я всё ощущала, думала сдохну, прежде чем всё закончится.
Полина присела на край кровати. Она видела, как тяжело Валя дышит, как напряжены её плечи.
— Валюша, милая, потерпи. Врач сказал, что ты должна остаться здесь ещё на несколько дней. За тобой нужно наблюдение, для того чтобы ты быстрее поправилась.
— Поправилась? — Валя усмехнулась. — Я чувствую себя так, будто меня взяли и выпотрошили, как курицу. Этот Копытин… он даже не смотрит на меня, когда говорит. Как будто я какая-то вещь, а не человек. Во всём твоя знакомая виновата, отправила нас в эту занюханную больницу.
Полина гладила внучку по руке, пытаясь успокоить, а сама чувствовала, как нарастает беспокойство. Слова Копытина о «небольших осложнениях» теперь звучали зловеще. Что это за осложнения? Почему он не может сказать ничего конкретного?
— Ну, милая, не переживай так. Врач сказал, что всё под контролем. Просто нужны дополнительные обследования.
— Обследования, — фыркнула Валя. — Он бы лучше обезболивающее дал. Я бы тогда, может, не чувствовала, как меня рвут на части. Похоже этот Копытин… понятия не имеет что такое боль.
Полина решила ещё раз поговорить с врачом и вышла из палаты. Она направилась к кабинету Копытина. Нужно было всё же выяснить, что именно его беспокоило, что скрывалось за этими уклончивыми ответами. Медсестра на посту, увидев её, лишь развела руками.
—Уехал на вызов, в какое-то село, роды принимать. Погода видите какая, роженицу оттуда не на чем было привезти.
— Милая, — обратилась к ней Полина. — Может, ты скажешь, что с моей внучкой?
— Это девушка, которую оперировали по поводу прерывания беременности?
— Да. Врач говорил о каких-то осложнениях.
Медсестра вздохнула, её лицо стало серьёзнее.
— Ну, как вам сказать… В общем, прошло всё как обычно. А после началось кровотечение. Не сильное, но отпускать вашу внучку домой нельзя. И ещё… есть подозрение на воспалительный процесс. Поэтому и решили оставить её здесь на несколько дней.
Полина почувствовала, как холодок пробежал по спине. Кровотечение. Воспаление. Это звучало куда серьёзнее, чем «небольшие осложнения».
— А почему врач не сказал мне об этом? Почему так уклончиво отвечал?
— Наверное, не хотел пугать раньше времени. Он хотел сначала сделать все необходимые анализы, убедиться в диагнозе, а потом уже давать точные разъяснения.
Полина кивнула, но облегчения не почувствовала. Она снова посмотрела на дверь кабинета Копытина, словно надеясь, что он вот-вот появится. Но его не было. Она вернулась в палату к Вале. Внучка дремала. Полина села рядом и стала смотреть в окно, где в больничном саду, на ветке яблони, укутанной снегом, сидела стайка снегирей. Погружённая в свои мысли, она наблюдала за птицами. Их яркие красные грудки на фоне белоснежных ветвей казались необыкновенным зрелищем. Медленно, чтобы не разбудить внучку, встала и подошла к окну. На улице снова пошёл снег, яблоня, на которой ещё недавно сидели снегири, теперь полностью утонула в белых пушистых хлопьях. Полина прислонилась лбом к холодному стеклу. Ей хотелось верить, что врач действительно не хотел её пугать. Но тревога не отступала, а лишь усиливалась с каждым мгновением.
В октябрьской больнице вместо трёх дней они пробыли целую неделю. Полина каждый день ходила к внучке. Копытин, ничего конкретного не говорил, ссылаясь на то, что нужно дождаться результатов анализов. А в день, когда Валентину выписывали, сказал:
— У вашей внучки, помимо беременности, были проблемы по-женски, — начал он, и Полина почувствовала, как холодеют пальцы. — А операция… операция только всё усугубила. По-хорошему, делать её не надо было, нужно было рожать. Теперь, вряд ли у неё в будущем будут дети.
«Вряд ли будут дети…» Слова повисли в воздухе, парализовав Полину. Приговор. Необратимый, жестокий приговор. Она замерла, словно статуя, пытаясь осмыслить услышанное.
— Но ведь она же молодая, — прошептала она. — Может быть, есть ещё способы? Лечение?
Копытин покачал головой.
— Я сделал всё, что мог. Сейчас ей нужно время, чтобы восстановиться. А дальше… как Бог даст. Я не могу вам ничего обещать.
Эти слова, тяжёлые и безрадостные, окутали Полину плотным покрывалом безысходности. Она чувствовала, как внутри неё что-то ломается.
Они с Валентиной вышли из больницы. Снега не было, но небо оставалось хмурым, словно предвещая ещё какую-то беду. Полина смотрела на свою внучку, на её бледное, осунувшееся лицо, и думала о том, как же ей сказать правду. Как объяснить ей, что её будущее, омрачено такой горькой неизвестностью. До автовокзала шли молча, погружённые каждая в свои мысли. Купили билеты на автобус, и вот уже мелькали за окном поля и перелески, унося их обратно в Курск. Дома, в тишине своей квартиры, Полина набралась решимости. Она села напротив Валентины, взяла её за руку и, стараясь говорить спокойно, рассказала всё. О словах врача, о последствиях операции, о том, что детей у неё, скорее всего, не будет. Она ожидала слёз, раскаяния, отчаяния. Но то, что услышала от внучки, повергло её в шок. Валентина слушала молча, не отрывая взгляда от окна. Её пальцы, холодные и тонкие, чуть дрогнули в руке Полины, но она не попыталась высвободиться. В комнате на несколько минут повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых настенных часов.
— Не будет, и не надо? — холодно проговорила Валентина, по‑прежнему глядя куда‑то вдаль, за оконное стекло, где угасал зимний день. — Кому сейчас нужны орущие сопливые младенцы? Жить нужно для себя, а не для какого-то там потомства.