Витя, племянник Анфисы Петровны, которого старушка расхваливала как «надёжного мужика, не то что нынешние», оказался мужчиной лет сорока, кряжистым, невысоким, с широкими, мозолистыми ладонями. В его руках чувствовалась сила, проверенная годами работы в лесу, а в осанке спокойная уверенность человека, который знает цену словам и поступкам.
Лицо его было обветренным до той степени, когда кожа становится похожа на старую, хорошо выделанную кожу, коричневая, плотная, с глубокими морщинами вокруг глаз, которые, казалось, видели всё, что только можно увидеть в лесу: и первые весенние проталины, и осенние листопады, и зимние метели, заметающие тропы. Взгляд этих глаз был спокойным, ничего не боящимся, будто он уже давно понял, что в мире есть вещи пострашнее темноты и неизвестности.
Одет он был в старый, засаленный бушлат, кирзовые сапоги и вязаную шапку, надвинутую на самые брови, из‑под которых глядели эти самые глаза. В них читалась забота, тревога за тётю и за Серёгу, пропавшего без вести.
«Уазик» его был старый, битый‑перебитый, с облупившейся зелёной краской и пятнами ржавчины на крыльях. Он глухо рычал на холостых оборотах и пах бензином, маслом и ещё чем‑то лесным, смолистым, будто сам пропитался запахами тех дорог, по которым ездил: запахом хвои после дождя, дымом костров, прелью опавшей листвы. Машина выглядела так, будто пережила не один десяток приключений в глухих чащах, но всё ещё была готова к новым испытаниям.
Витя не задавал лишних вопросов, только спросил, куда ехать, и, выслушав Варвару, кивнул.
— Знаю то место, — и голос его был таким же спокойным, как и глаза. — Дорога там хуже некуда, глина, колдобины, корни поперёк. Но «уазик» прорвётся, не впервой.
Варвара забралась на переднее сиденье, пристегнулась пыльным ремнём, и невольно улыбнулась про себя: в этом мужике было что‑то такое, что внушало доверие. Не показная бравада, а тихая, основательная надёжность.
— Ты не боишься? — спросила она, глядя, как Витя уверенно крутит баранку, выруливая с проулка и сворачивая на грунтовку, ведущую к лесу.
— Боюсь, — честно ответил он, не отводя взгляда от дороги. — Но тётю жалко, она у меня одна осталась из старших. И Серёгу тоже. Он нормальный мужик был, пока не пропал. Вместе в лес по грибы ходили, рыбачили. Не заслужил он такой судьбы. В голосе его прозвучала искренняя горечь, и Варвара почувствовала, как внутри что‑то отзывается на эту простую, человеческую боль.
Яшка сидел на заднем сиденье, на куче какой‑то ветоши, которую Витя, видимо, возил для протирки рук после ремонта, и громко, с чувством ворчал, что подвеска у этого «корыта» жёсткая, как в средневековой колёсной повозке, а сиденья пахнут соляркой и ещё чем‑то дохлым, что кот не рекомендовал бы даже врагу.
— Не ной, — сказала Варвара, не оборачиваясь. — Ты сам напросился. Говорил: «Я с тобой, я тебя спасать буду».
— Я напросился тебя спасать, а не задницу отбивать на каждой колдобине, — огрызнулся кот, но с сиденья не слез и продолжал терпеливо трястись вместе с «уазиком», время от времени вздыхая так глубоко, что, казалось, весь воздух в салоне должен был втянуться в его пушистую грудь. — У меня хвост скоро отвалится к такой‑то матери.
Витя покосился в зеркало заднего вида на говорящего кота, но вопросов задавать не стал. То ли он уже был наслышан о странностях новой знахарки из Сосновки, то ли за свою жизнь лесника повидал такого, что разговаривающие коты уже не казались ему верхом невероятного. Он только хмыкнул, покачал головой и крепче сжал баранку.
Ехали два часа через поля, перелески и грейдер, который постепенно превращался сначала в разбитую дорогу, а потом и вовсе в две едва заметные колеи среди высокой, пожухлой прошлогодней травы. Лес приближался, становился плотнее, темнее, и Варвара чувствовала, как пуговица в кармане, до этого просто тёплая, начинает нагреваться. Тепло пульсировало в такт её сердцебиению, подсказывая, что они движутся в правильном направлении.
— Вон тот поворот, — сказала девушка, узнавая знакомый силуэт, который видела в воде во время обряда. — У старого дуба.
Сухой дуб стоял на пригорке у него была обломанная молнией вершина, которая торчала в серое, низкое небо, как обгоревший палец. Под ним не росло ничего, ни травы, ни кустов, только серая, вытоптанная земля, будто кто‑то ходил здесь кругами, выжигая всё живое. От дерева веяло затаённой силой, словно оно помнило времена, когда люди ещё приносили жертвы под его ветвями, а духи леса говорили с ними на языке ветра.
Витя свернул в ту сторону. «Уазик» зарычал, продираясь сквозь кусты лещины и молодого осинника. Ветки хлестали по бортам, стёклам, крыше, будто лес не хотел их пускать дальше, пытался остановить.
— Дальше не проеду, — сказал он через полчаса, когда дорога окончательно превратилась в топкое, грязное месиво, в котором колёса начинали буксовать, даже несмотря на полный привод. — Только пешком. Там, за болотом, в низине. Я туда и на своих двоих не совался, место гиблое. Старики говорили, там раньше скит стоял, потом сгорел, а кто остался, тот не вышел. В его голосе прозвучал суеверный страх, который передался и Варваре.
— Идём, — Варвара открыла дверь, выпрыгнула на землю, чувствуя, как ноги утопают в мокром, жирном мху. Он пружинил под подошвами, будто живой, и от этого ощущения по спине пробежал холодок.
Они вышли из машины. Лес стоял тёмный, плотный, без единого птичьего голоса, без шелеста листвы, без привычного лесного гула. Тишина давила на уши, как вода на глубине, и Варвара слышала только собственное дыхание и глухие, тяжёлые шаги Вити, который шёл следом, сжимая в руке монтировку. В этой тишине каждый звук казался слишком громким и резким: хруст ветки под ногой, шорох одежды, даже биение сердца.
— Здесь нехорошо, — сказал Яшка, прижимаясь к ногам Варвары и поджимая хвост. Его шерсть стояла дыбом, а усы дрожали. — Воздух тяжёлый, как перед грозой, но грозы не будет. И пахнет тем же, что и в том мешочке. Кладбищенской землёй и застарелой злобой. В его голосе звучал настоящий страх, редкий для кота, который обычно считал себя выше подобных эмоций.
— Идём, — повторила она и шагнула в чащу, чувствуя, как лес обступает её со всех сторон.
*****
Дом нашёлся быстро, слишком быстро, словно сам вышел им навстречу, будто хотел, чтобы его нашли. Варвара на мгновение замерла, ощутив, как по спине пробежал холодок. Дом стоял в низине, у самого болота, которое дышало влагой и сладковатой, тошнотворной гнилью. Воздух здесь был густым, почти осязаемым, он лип к коже, оседал на губах привкусом сырой земли и старых корней. Старый, бревенчатый, с прогнившей, провалившейся местами крышей, на которой седым мхом поросли старые, трухлявые дранки. Бревна потемнели от времени и сырости, кое‑где покрылись чёрными пятнами плесени, словно отметинами чего‑то недоброго. Но окна, странное дело, были целы и занавешены чем‑то тёмным, плотным, что не пропускало свет. За этими занавесками чудилось что‑то затаённое, выжидающее, будто дом затаил дыхание и теперь следил за ними.
— Он здесь, — сказала Варвара, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжалось от предчувствия.
Витя встал у двери с монтировкой наперевес, готовый высаживать преграду. Металл в его руках блеснул тускло, будто впитал в себя сумрак этого места. Варвара глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах:
— Я зайду первая, — сказала она, глядя в тёмные, занавешенные окна, за которыми не было ни движения, ни звука, только давящая тишина, от которой закладывало уши. — Если не выйду через час, вызывай полицию. Или МЧС. Или всех подряд.
— Если вы не выйдете, — буркнул Витя, перекладывая монтировку из одной руки в другую, — я сам зайду. Не брошу же.
В его голосе звучала тревога, которую он пытался скрыть за грубоватой решимостью. Варвара почувствовала укол благодарности, в такие моменты поддержка была особенно важна.
— Зайдёшь, — Варвара не стала спорить. — Но сначала дай мне время.
Дверь не поддалась, она была заколочена изнутри, будто кто‑то не хотел не только выходить, но и впускать. Варвара обошла дом, прижимаясь к мокрым, склизким стенам, чувствуя, как влага просачивается сквозь ткань ветровки. Запах болота усилился, смешался с запахом гнили.
Она нашла окно с южной стороны, заросшее кустами бузины. Ветви цеплялись за одежду, будто пытались остановить, задержать. Окно было заколочено досками, но доски были старые, трухлявые, и одна из них поддалась, когда Варвара потянула её.
— Лезь, — велел Яшка, спрыгивая с её плеча на подоконник и принюхиваясь к тёмному проёму. Его усы дрожали, глаза сверкали в полумраке. — Я за тобой. Но если там что‑то когтистое, я первый на выход.
Варвара усмехнулась, даже в такой момент кот умудрялся оставаться прагматичным. Она пролезла в темноту, оцарапавшись о ржавые гвозди и острые края досок, и спрыгнула внутрь, на пол, покрытый чем‑то склизким и влажным. Под ногами что‑то хлюпнуло, и она невольно отпрянула, стараясь не думать, что это могло быть.
*****
Внутри дом пах так, как пахнут места, где люди уже не живут: гнилью, плесенью, сырой, разлагающейся древесиной и ещё чем‑то сладковатым, тошнотворным, что Варвара уже знала по подкладам и кладбищенской земле. Воздух был тяжёлым, почти осязаемым, и она чувствовала, как каждый вдох даётся с трудом, будто кто‑то сжимает лёгкие невидимой рукой, не позволяя наполниться кислородом. В груди нарастала тревога, инстинктивное ощущение опасности, которое будило все инстинкты разом.
Она включила фонарик на телефоне, узкий, белый луч выхватил из темноты пустые комнаты с ободранными, почерневшими от сырости стенами. Пол был усыпан старыми тряпками и каким‑то мусором, который когда‑то имел смысл, а теперь превратился в бесформенные комки, покрытые пылью веков. Запах въедался в одежду, в волосы, в кожу, оседал на языке противной горечью, заставляя морщиться и сдерживать подступающую тошноту. Варвара невольно сглотнула, стараясь сосредоточиться на деле, а не на том, как этот дом будто дышал ей в затылок.
В последней комнате, самой тёмной, где даже луч фонарика упирался в густую черноту, в углу, на полу, на старом матрасе, который когда‑то был зелёным, а теперь стал одного цвета с грязью, сидел Сергей.
Он был жив, Варвара видела, как вздымается его грудная клетка, как медленно моргают глаза. Но глаза эти смотрели в пустоту, взгляд был обращён куда‑то внутрь себя, в такую глубину, откуда, наверное, уже не возвращаются. Губы его шевелились без звука, будто он читал молитву или заклинание, и пальцы рук, лежащих на коленях, перебирали что‑то невидимое, как чётки. В этом движении было что‑то механическое, неживое, будто душа уже покинула тело, оставив лишь оболочку.
Рядом с ним, на корточках, сидела тень.
Большая, корявая, с длинными, узловатыми руками, которые обвивали плечи Сергея, как удав жертву, не сжимая, но и не отпуская. У тени не было лица только смутный, тёмный силуэт, похожий на корень, на старую, высохшую ветку, на то, что остаётся от дерева после того, как оно сгнило изнутри. Но у тени были глаза, два тусклых, жёлтых огонька, которые смотрели из черноты с голодным, терпеливым вниманием. Они будто изучали Варвару, оценивали её силу, искали слабину.
— Сергей, — позвала Варвара, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя колени дрожали, а пуговица в кармане стала ледяной. — Вставай. Мать ждёт.
Он не ответил. Только медленно повернул голову, как заводная кукла, у которой кончился завод, и улыбнулся.
Но улыбка была не его. Чужая, тонкая, как шрам. Она растянула его губы в неестественную, кривую дугу, и Варвара увидела, как тень за его спиной удовлетворённо качнулась, будто наслаждаясь её страхом.
— Не пойду, — сказал Сергей голосом, в котором не было ничего человеческого — низким, скребущим, как ржавое железо по камню. — Здесь хорошо. Здесь тихо. Здесь меня не трогают.
— Ты умрёшь здесь, — сказала Варвара, делая шаг вперёд и чувствуя, как соль в сумке тяжелеет, будто впитывает в себя всю тяжесть этого места. — Твоё тело высохнет, как та тень, что сидит у тебя за спиной. А мать останется одна. Ты этого хотел?
— Она уже одна, — усмехнулась тень его губами. — Давно. Всегда была одна. Просто раньше не замечала.
Яшка, который всё это время сидел у ног Варвары, прижав уши и выпустив когти, вдруг зашипел так, что в тишине дома это прозвучало как выстрел. Он выгнул спину, шерсть его встала дыбом от носа до кончика хвоста, и он шагнул вперёд, прямо на тень, не боясь, не сомневаясь.
— Слышь, ты, — сказал он. — Отвали от мужика. Он тебе не игрушка, не добыча, не еда. Он человек. А ты — никто. Тень, которой место в земле, а не в живом теле.
Тень дёрнулась, длинные, узловатые руки разжались на секунду, и Сергей вздохнул свободнее, но тут же тень сжалась снова, крепче, злее, будто обиделась на кота.
— Иди прочь, кошка, — сказала она низким, скребущим голосом. — Не твоё дело. Не твоя добыча. Уходи, пока цела.
— Моё, — Яшка выпустил когти и сделал ещё шаг, почти касаясь носом колена Сергея. — Она — моя хозяйка. А ты — никто. Вали, пока вежливо просят.
Варвара не стала ждать, пока тень ответит. Она высыпала соль вокруг Сергея широким, непрерывным кольцом, чтобы сущность не могла выскочить, зажгла пучок полыни, дунула, чтобы дым пошёл густой, горький, и начала читать:
— Изыди, наречённое, из крови, из кости, из дыхания, — шептала Варвара, глядя прямо в жёлтые, голодные глаза тени. — Изыди, откуда пришло. Здесь не твоё место. Здесь человек. Не тронь. Не дыши. Не стой за спиной. Уходи в свою землю, в свою тьму, в свою пустоту.
Тень низко и протяжно завыла, стёкла в заколоченных окнах задребезжали, а штукатурка посыпалась с потолка мелкими, белыми хлопьями. Сергей закричал. Его крик был полон боли и ужаса, рванулся, попытался встать, но ноги не слушались, и он упал на бок, судорожно хватая ртом воздух.
Варвара читала заклинания одно за другим, соль сыпалась из её рук, полынь тлела, оставляя на полу пепел. Пуговица в кармане нагрелась добела, жгла через ткань и Варвара чувствовала, как её собственная кровь начинает кипеть. Но она не останавливалась, слова лились, одно за другим.
— Выходи! — крикнула она, и голос её прозвучал не её низко.
Вопреки всем канонам, тень бросилась на неё, перемахнул через солевой круг.
*****
Варвара не успела отшатнуться, чёрная, липкая масса ударила в грудь с такой силой, что дыхание перехватило, а мир перевернулся, потерял краски, звук и смысл. Она упала на пол, на холодные, гнилые доски, которые скрипнули под её весом, будто жаловались на то, что им снова приходится быть свидетелями чего‑то жуткого.
Холод вливался в неё. Он заполнял лёгкие, заставляя задыхаться, заполнял сердце, заставляя его биться медленнее и медленнее, заполнял голову, вытесняя мысли, воспоминания, саму Варвару. В какой‑то момент ей показалось, что она уже не чувствует своего тела, только холод, бесконечный и всепоглощающий, который стискивал её, как тисками, и тянул куда‑то вниз, в бездну.
Перед глазами поплыли круги, сначала чёрные, потом белые, ослепительные, будто вспышки молний, потом снова чёрные, ещё гуще и глубже. Пуговица выпала из кармана, покатилась по полу, оставляя за собой тонкую, светящуюся дорожку, которая мерцала, как светлячок в ночной траве. Варвара смотрела на неё, и в этом мерцании ей чудилось что‑то родное, спасительное, будто сама жизнь протягивала ей руку.
— Варька! — услышала она искажённый и далёкий голос Яшки, как через толщу воды. — Варька, очнись, д.у.р.а! Не смей сдаваться!
Она не могла ответить, холод сжимал горло невидимыми пальцами, душил, тянул куда‑то вниз, в темноту, в небытие. Варвара видела себя со стороны: лежит на грязном полу в заброшенном доме, лицом вниз, руки раскинуты, как крылья у камнем упавшей птицы, а над ней нависает тень. Тень склонилась, заглядывает в её закрытые глаза, улыбается беззубым, чёрным ртом, и от этой улыбки по спине пробежал ещё один, последний, ледяной укол страха.
— Хорошая, — шепчет тень, и её голос звучит ласково, как у матери, убаюкивающей ребёнка. — Сильная. Такая мне давно нужна. Ты сама пришла, сама и останешься.
И вдруг — боль.
Горячая, острая, режущая, кто‑то вцепился ей в руку, прокусил кожу до крови, до кости, и Варвара закричала от неожиданности, холод вдруг отступил, испугался, свернулся в кольцо, как змея, которую застали врасплох. Боль вернула Варвару в реальность.
— Очнись, д.у.р.а! — Яшка орал прямо в ухо, вгрызаясь зубами в её запястье, и его маленькое, горячее тело было единственным живым, настоящим в этом царстве мёртвого холода. — Очнись, кому говорю! Я тебя не для того учил, чтобы ты тут под какой‑то тенью с.д.о.х.л.а! И не вздумай умирать! Я ещё не съел тот кусок колбасы, который ты мне обещала!
Кровь потекла по руке, и вместе с кровью, сила. Та, которую Варвара чувствовала только в самые важные моменты: когда заклинания работали, когда пуговица грелась, когда отец, казалось, стоял у неё за спиной и шептал правильные слова, которые она теперь вспоминала, словно они были высечены в её памяти.
Варвара выдохнула так глубоко, как никогда в жизни, и вытолкнула из себя холод. Вытолкнула тем же криком, той же болью, тем же отчаянным, животным усилием, с которым рожают женщины и умирают воины. Она собрала всю свою волю, всю память о доме, о тепле, о живых людях, о Яшке, который сейчас рисковал собой ради неё, и бросила это всё против тьмы.
Тень отшатнулась, заверещала высоко, тонко, как тысячи комаров над болотом, и откатилась к стене. Её очертания дрогнули, замельтешили, как отражение в потревоженной воде.
Варвара, шатаясь, как пьяная, встала на колени, потом на ноги. Подняла пуговицу с пола, та горела огнём,пальцы покрылись волдырями, но Варвара не выпустила её, сжала в кулаке, чувствуя, как тепло перетекает в руку, в плечо, в грудь, выжигая остатки холода. Пуговица пульсировала в ладони, как маленькое сердце, и с каждым толчком тьма отступала всё дальше.
— Уходи, — сказала она. — Уходи, пока я тебя не запечатала навечно. В соль, в полынь, в землю, в воду. Я знаю, как это делается. Отец научил.
Тень заметалась по комнате, как зверь в клетке, задела соляную линию, зашипела, дёрнулась обратно. Сергей, который всё это время лежал на боку и не двигался, вдруг застонал, как отходящий от наркоза пациент.
— Мама? — прошептал он, и в этом шёпоте, впервые за всё время, было что‑то человеческое. В его затуманенных глазах, на мгновение промелькнуло что‑то осознанное.
И тень лопнула.
Как мыльный пузырь, она распалась на сотни маленьких, серых клочков, которые растворились в воздухе, оставив после себя запах серы и сырой земли, но даже этот запах быстро развеялся, вытесненный чем‑то свежим, летним.
Вновь стало тихо.
Так тихо, что Варвара слышала, как за стеной, в лесу, запела, наконец‑то запела, какая‑то птица, и как где‑то далеко‑далеко шумит ветер, и как дышит Сергей, тяжело, но ровно, как дышат люди, которые только что вернулись с того света. Тишина была дышащей, полной звуков, которые раньше она не замечала.
Варвара сидела на полу, тяжело дыша, держась за прокушенную руку. Яшка сидел рядом, облизывал усы и довольно урчал. Его глаза блестели в полумраке, и в них читалась усталость, но и гордость без лишней скромности.
— Ты меня спас, — сказала Варвара, глядя на кота и чувствуя, как слёзы текут по щекам.
— А кто ещё? — кот фыркнул, но в его глазах светилась гордость. — Витя у дома стоит, боится. А я — кот боевой. Но руку тебе придётся перевязать. И колбасы мне за это — двойную порцию. И, может, кусочек сыра. Я заслужил.
Варвара слабо улыбнулась, вытерла слёзы рукавом и кивнула:
— Всё получишь. Всё, что захочешь.
Яшка довольно зажмурился и потянулся, выгибая спину:
— Ну вот и хорошо, — пробормотал он, устраиваясь рядом с Варварой. — Теперь можно и отдохнуть. Только сначала перевяжи руку. И не вздумай падать в обморок, я не дотащу тебя до дома.
Варвара рассмеялась. Смех звучал непривычно в этой тишине, но он был настоящим, живым. И в этот момент она поняла: они справились. Они живы. И теперь всё будет хорошо. По крайней мере, пока рядом есть Яшка.
*****
Сергея вытащили через окно, сам он идти не мог: ноги отнялись после трёх недель неподвижности и чужого влияния, которое выпило из него все силы, оставив лишь пустую оболочку, дрожащую от малейшего дуновения ветра. Витя, не говоря ни слова, взвалил его на плечи, крякнул, поправил, перехватил поудобнее, упираясь взглядом в тёмную линию леса на горизонте, и дотащил до «уазика», шагая по колено в мокрой траве и болотной жиже, которая хлюпала под сапогами, будто неодобрительно шептала: «Слишком долго, слишком поздно».
— Живой? — спросил он, укладывая Сергея на заднее сиденье и накрывая своим бушлатом.
— Живой, — ответила Варвара, забираясь на переднее сиденье и перевязывая руку платком, который Витя достал из бардачка, чистым, пахнущим табаком и лесом, словно его хранили где‑то в сосновой роще. — Но долго будет отходить. И пить ему пока ничего не давайте, только воду, только по чуть‑чуть. И никакого алкоголя, он сейчас как спичка: любая искра, и сгорит.
В машине Варвара наконец выдохнула, так, как выдыхают после долгого, изнурительного забега, когда финишная черта уже позади, и можно упасть и не двигаться, просто лежать и слушать, как сердце замедляет свой бешеный ритм. Яшка лежал у неё на коленях, свернувшись клубком, и мурлыкал так громко, что вибрировал весь салон.
— Ты молодец, — сказал он, поднимая голову и глядя ей в глаза. — Не испугалась. Даже когда тень на тебя бросилась — не испугалась. Я видел.
— Испугалась, — честно ответила Варвара, гладя кота по голове и чувствуя, как дрожат пальцы от запоздалого страха, который теперь, когда опасность миновала, наконец прорвался наружу. — Очень. Если бы тебя не было… если бы ты не укусил, — она запнулась,— то всё могло бы закончиться совсем иначе.
— Но я был, — кот прикрыл глаза, продолжая урчать, и его мурлыканье стало ещё глубже, ровнее, как будто он специально подстраивал ритм, чтобы успокоить её. — Поэтому всё хорошо. А если бы меня не было, тогда да, была бы беда. Но я был. Так что не дрейфь. В конце концов, кто ещё будет следить, чтобы ты не забывала про обед?
Варвара погладила кота, чувствуя, как тепло его маленького, горячего тела разливается по замёрзшим рукам. Пуговица в кармане остыла, но не до конца, осталась чуть тёплой, как живая, как будто тоже отдыхала после тяжёлой работы, набиралась сил перед следующей битвой.
— Теперь к матери Сергея, — сказала она, глядя на дорогу, которая убегала вперёд, в сумерки. — Она ждёт.
— А потом домой. В баню. И спать до полудня, — Витя усмехнулся, бросая взгляд в зеркало заднего вида на Сергея, который дышал всё ровнее, спокойнее.
— А потом к Марфе, — Варвара вздохнула, чувствуя, как усталость наваливается на плечи неподъёмным грузом, но в этом ощущении была и странная, горькая радость: она справилась, они справились. — За новыми травами. Полынь кончилась, соль на донышке, чертополох вообще весь вышел. Без них долго не протянешь, то соседка с порчей придёт, то у кого‑то домовой шалить начнёт.
— И колбаса, — напомнил Яшка, открывая один глаз и хитро прищуриваясь. — Я заслужил. Двойную порцию. А то и тройную. И желательно с сыром. Или без сыра, но больше. В конце концов, я рисковал своей пушистой шкурой!
«Уазик» зарычал, выруливая на более‑менее ровную дорогу, и покатил быстрее, покачиваясь на ухабах, будто старый, добрый зверь, который наконец‑то возвращается в своё логово. Сергей спал на заднем сиденье едва заметно вздрагивая. Он дышал ровно, и Варвара, слушая это дыхание, чувствовала, как внутри неё вырастает что‑то новое, как первый росток после долгой зимы.
Варвара смотрела в окно на темный лес, на первые, робкие звёзды, которые загорались над верхушками сосен, мерцая, как далёкие, загадочные глаза, наблюдающие за ними. Она думала о том, что сегодня она снова прошла по краю, и снова вернулась. Что отец, наверное, гордился бы ею. Что Яшка, её ангел‑хранитель, хоть и облезлый, хоть и с наглым характером, вечно требующий колбасы вместо молитв.
— Спасибо, — сказала она тихо, ни к кому не обращаясь, но слова эти летели куда‑то выше, к звёздам, к лесу, к памяти отца.
Яшка усмехнулся, не открывая глаз:
— Коту отдельное спасибо. Можно в виде колбасы. Или в виде рыбы. Или в виде того и другого вместе. И желательно горячего. Холодное я не уважаю.
Варвара улыбнулась и закрыла глаза. В уголках глаз выступили слёзы, но она быстро смахнула их, не время плакать, когда впереди столько дел.
Впереди была ночная дорога, усталость, которая навалится завтра с новой силой, и ещё много работы, потому что в Сосновке и вокруг неё всегда находились те, кому нужна была помощь: кто‑то с порчей, кто‑то с проклятием, кто‑то просто с разбитым сердцем. Но сейчас можно было выдохнуть.
«Уазик» мягко покачивался на ухабах, кот мурлыкал на коленях, пуговица в кармане тихо грелась, и Варвара, сама того не заметив, провалилась в короткий, но глубокий сон.
Ссылка для поддержки штанов автора)