- И в чем же проявлялась эта странность? - спросила я.
В этот момент жена Николая принесла поднос с чашками и большим заварником. И, конечно, с баночками варенья.
- Попробуйте, - улыбаясь проговорила она, - тут вот из голубики, а это морошка, Коля, угощай гостей.
- Спасибо, - одновременно поблагодарили мы с Сашей хозяйку.
Николай разлил чай и продолжил.
– Помню, сидели мы у костра в ночь перед соревнованием по спортивному ориентированию с той самой журналисткой и с Лобовым. Так вот она задавала мне точно такие же вопросы, как и вы. Я еще удивился: приехала писать статью о комсомольцах интерната, а спрашивала только про Зинаиду Викторовну.
– А расскажите, о чем вы говорили?
– О разном… Ее, кажется, Олей звали. Но о чем бы мы ни говорили, она все время возвращалась к разговору об учительнице и что-то писала в своей записной книжке.
– Что за книжка? - заинтересовалась я.
– Большая, похожая на большой ежедневник или дневник. Короче – размером с книгу. Помнится, на обложке была фотография Красноярского моста и Енисея. Мне потом надоело, и я отправился спать в избу. Мы там на нарах вповалку лежали. Народу-то было много.
– Пойти в поход с дневником... Зачем? Ну хорошо, она журналистка. Так взяла бы книжку поменьше, чтобы не тащить, - проговорила я,
– Говорю же – странная. Я тоже удивился – делать ей, что ли, нечего? Мы каждый грамм в рюкзаках считали. Тащили на хребте по двадцать килограмм.
– Журналистка тоже была с рюкзаком?
– А куда бы она делась? Пошла – будь любезна. Магазинов в тундре нет. Провизия плюс снаряжение. Спальник опять же.
– Вы же к тому времени уже окончили школу. Выпустились из интерната. Я видела вашу выпускную фотографию у Марии Ильиничны. Почему отправились вместе с учащимися?
– Во-первых, пошел с друзьями. Они учились на год младше меня, и у нас было что-то типа тайного общества, братства. Во-вторых, я занимался в секции спортивного ориентирования у Григория Михайловича, и он мне разрешил.
– А что за тайное общество? - сразу ухватилась я. - Как долго оно просуществовало? Кто в нем состоял?
– Пятеро нас было... Ох, и вышло нам боком это увлечение мушкетерством, – тихо сказал Николай. – Ладно, расскажу. Всё в тот же 79-й год и случилось. На нас кто-то настучал, и в интернат нагрянули кэгэбисты. Лобова, Садыкова, Ярдэ, Ломдэ и меня задержали. Нам светило по немалому сроку.
– Чем все закончилось?
– Если бы не Астафьев, нас бы посадили. Его в то время председателем совхоза назначили, а еще он секретарем поселкового комитета партии был и мощно за нас вступился. Сумел доказать, что тайное общество «Медвежья Лапа» – что-то вроде спортивной секции или местной традиции, связанной с древней ненецкой легендой.
– Интересно, как Астафьеву удалось вас отстоять?
– А я вам скажу… - Николай принялся пить чай мелкими глотками, словно оттягивал момент, когда придется произнести последнюю фразу. – Степан Егорович водил дружбу с Сухаревым, Норильским вожаком комсомола. Нина Михайловна, его жена, двоюродная сестра Сухарева, а у того связи были с первым секретарем крайкома партии, он вроде на его дочери собирался жениться и в Красноярск переводиться. Как-то так. Короче, отстояли нас.
– Понятно, – кивнула я. И мне действительно стали понятны некоторые мотивы, почему Хамаров приехал именно в Усть-Порт, например.
– По гроб жизни буду ему обязан. Если бы не он, кто знает, как сложилась бы моя судьба.
– Спасибо за разговор. Не исключаю, что нам придется встретиться еще раз.
– А это – всегда пожалуйста. Приходите в гости.
Мы уже оделись и собирались выходить из новенького дома тракториста, как мне в голову пришла очередная идея.
- Извините, Николай, а не могли бы нам показать ваш интернат?
- Так там одна разруха, - удивился мужчина.
- И все же, - настаивала я.
- Да покажу, мне нетрудно. Но он далековато от моего дома.
- А вот это не проблема, - впервые с момента прихода в дом тракториста заговорил Саша. - Я сейчас машину подгоню, вы же все дороги после пурги расчистили, Николай?
- Это моя работа, - кивнул Николай.
Джип Аркадьева легко проехал по дороге и остановился перед двухэтажным зданием бывшего интерната. Серое, мертвое, оно стояло на окраине Усть-Порта – заброшенный памятник счастливым советским временам. Крыша прохудилась и местами разрушилась. Большая часть окон была выбита, ну а те, что уцелели, мутно отражали темное северное небо.
Снежные сугробы лежали у самых стен здания. Сильный ветер забрасывал снег в пустые оконные проемы первого этажа. Створки входных дверей покосились, одна из них висела на единственной петле, раскачивалась на ветру и угрожающе скрежетала.
Николай указал рукой.
– На первом этаже были учебные классы. На втором – спальни. Учителя, которым еще дома не дали, жили в пристройке, а еще были комнаты на втором этаже для воспитателей. Зинаида Викторовна как раз и жила в одной из этих комнат.
Я молча кивнула. Холод пробирал меня до костей, несмотря на то, что я была в полушубке. А может это и не холод вовсе, а то самое чувство тревоги вызывало у меня озноб.
– Идемте, – бросил Николай и направился к зданию.
Мы вошли внутрь. Ветер нагнал в коридоры снега, превратив пол в ледяную кашу, хрустевшую под ногами. Повсюду валялся мусор: обрывки газет, окурки. Масляная краска на стенах облупилась и махрилась лохматой шубой. Здесь пахло гнилью и запустением.
– Вон там, – мужчина указал вперед, освещая помещение мощным фонарем, который он предусмотрительно прихватил из дома, – классы были. Здесь же тогда не только интернатовские учились, но и поселковые. Это уж потом школу отдельную построили.
Пройдя в коридор, мы увидели жалкую картину запустения и безвременья. Сорванные двери валялись на полу. В одной аудитории остались поломанные парты, покрытые грязью и льдом. На стенах висели пожелтевшие плакаты с химическими формулами и таблицей Менделеева.
– Когда-то здесь вовсю кипела жизнь, – с грустью сказал Николай, проводя пальцем по старому расписанию на стене. - Эх, детство-детство, ты куда ушло...
Мы поднялись по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж.
– Вон там, – мужчина указал вперед. – Спальни для мальчиков, а на другой стороне – для девочек. В каждой спальне по четыре человека. Тесновато, но жить было можно.
Я заглянула внутрь помещения: железные, заржавевшие кровати, колченогие стулья – всё разрушено, поломано и безнадежно забыто.
– А где была комната пропавшей учительницы?
– Идемте, покажу ее комнату.
Дверь в комнату Старостиной хоть и криво, но висела на петлях. На двери даже сохранилась табличка с номером "5". Саша толкнул дверь плечом, и я увидела небольшую, темную комнатку с облезлыми стенами. В углу стояла продавленная кровать с торчащими пружинами. Тумбочка. На стене на одном гвозде болталась вешалка. И всё.
Я подошла к окну, через которое виднелся заснеженный поселок. Домишки, как скрюченные спины, теснились под тяжестью снежных шапок. Из труб шел тонкий, рваный дымок. Вокруг – ни движения, ни звука. Только ветер да бесконечная белизна.
– Жестоко Усть-Порт обошелся с красавицей-учительницей, – пробормотала я и повернулась к Николаю, стоящему на пороге комнаты. - А где хранили вещи? Я не вижу здесь шкафов.
- В пристройке. Там был склад, и туда все свои чемоданы относили.
- Пойдемте туда, - вздохнула я, - посмотрим.
Мужчины не возражали, не задавали вопросов, и я была благодарна им за это. Потому что логично я не смогла бы ответить, что я здесь ищу и как это связано с текущим расследованием. Меня вело чутье, как это частенько бывало и раньше.
Дверь с пристройку болталась на двух петлях. Мы вошли в темное помещение.
-Вот там в конце коридора был склад. Если надо было достать вещи, мы шли в завхозу и он открывал комнату.
– Посветите, пожалуйста, Николай, – попросила я заходя в небольшую комнату. Он поднял над головой фонарь, освещая помещение. В бывшей кладовке валялись обломки стеллажей, кучи мусора, среди которых лежала крышка от старого чемодана.
Приблизившись, я разглядела на ней написанную мелом цифру "5".
– Номер комнаты, в которой жила Старостина, – произнесла я первое, что пришло в голову. – Неужели крышка от ее чемодана?
В комнату вошел Николай.
– Здесь на стеллажах хранились вещи. Чемодан, вероятно, распотрошили, оставили только это.
– Похоже бардак здесь был всегда. Почему вещи не передали родителям? – проронила я, ни к кому не обращаясь и ощущая внутреннюю дрожь, которая накрывала меня, когда я нащупывала верную нить в расследовании и подняла крышку с пола. Взглянув на обратную сторону, увидела кармашек, из которого торчал пожелтевший конверт. – Это еще что такое?
Я достала конверт и поднесла его к фонарю. Прочитав на конверте адрес, я чуть не вскрикнула – это было письмо от Ольги Алексеевны Поповой, адресованное Зинаиде Викторовне Старостиной. Вглядевшись, я даже различила дату на штемпеле: «25.05.1979».
– Я обязана это прочитать! – гаркнула я. Посмотрела на растерянного Николая и строго добавила. – Всё, что вы видели, – тайна следствия. Прошу не разглашать. Предупреждаю вас об ответственности. Понятно?
Тракторист кивнул.
-Да уж понятное дело, ученый же.
– Саша, нам надо вернуться к Марии Ильиничне.