Рита посмотрела на меня вопросительно. Я качнула головой, мол, все нормально, но мама вдруг сказала, повысив голос:
– Можно без свидетелей?
Рита пожала плечами и пошла к подъезду.
Когда Рита ушла, мама сказала:
– Даша, тете Вале стало хуже. Жанна звонит каждый день. Плачет. Говорит, что на операцию не хватает, что собирают по знакомым, что матери совсем плохо.
Голос у мамы был ровный, деловой, но я видела, как она перехватила ремешок сумочки второй рукой.
– Мам, мне жаль. Но я уже говорила.
– Даша, послушай меня. Я понимаю, что ты обиделась. Понимаю, что для тебя эта собака важна. Но речь идет о жизни. О человеческой жизни. Валентина, при всех ее ошибках, моя сестра. Моя родная сестра. Ты хоть понимаешь это?
– А ты хоть понимаешь, что ни разу не приехала посмотреть на Арчи? – слова вылетели сами. – За все годы. Ни разу. Ты не знаешь, как он выглядит. Ты не видела, как он лежал после операции, не мог поднять голову. Ты не видела, как он первый раз встал на лапы и упал. Ты не знаешь о нем ничего, но почему-то уверена, что он не стоит тех денег.
Мама моргнула.
– Это другое, Даша.
– Нет, мам, это то же самое. Ты выбрала квартиру для сдачи ее в аренду. Я выбрала Арчи. Разница в том, что я не прихожу к тебе и не говорю: «Продай квартиру, отдай деньги тете Вале». А ты приходишь и говоришь мне: «Брось собаку, помоги родственнице». Хотя мне она, по сути, никто.
– Она тетя тебе!
– Которая пропила все, что у нее было. Дом. Квартиру мужа. Две машины. Золото свекрови. Все. Ты мне сама рассказывала, помнишь? Ты плакала и говорила: «Валька совсем спилась, позор на всю семью». А теперь я должна ее спасать?
Мама переступила с ноги на ногу. Каблук царапнул по асфальту.
– Это было давно. Она изменилась.
– Нет, мам. Не изменилась. Жанна говорит, что денег нет, потому что тетя Валя до последнего... Ну ты знаешь. Ладно, не буду. Но я скажу другое. Ты не приехала ко мне ни разу. Ты не позвонила спросить, как Арчи после операции. Ты не спросила, как я справляюсь с рассрочкой. Ты позвонила только тогда, когда Жанна попросила тебя надавить на меня. И ты надавила.
Мама молчала. Потом сказала тихо, почти шепотом:
– Ты бессердечная, Даша. Ты выросла бессердечной.
После этих слов мне стало все равно. Не больно, не обидно. Просто пусто. Не от самих слов. От того, как она это сказала. Спокойно, убежденно, как факт, который она знала давно, но озвучила только сейчас.
– Нет, мам, – сказала я. – Я не бессердечная. Просто мое сердце принадлежит тому, кто меня не предаст.
Мама развернулась и пошла к своей машине. Туфли постукивали по асфальту ровно, четко, ни одного сбитого шага. Она не обернулась. Я поднялась к себе, закрыла дверь, сняла с Арчи поводок. Он потрусил на кухню, ткнулся в миску и загремел ею по полу.
Телефон молчал. Мама не напишет, я знала. Она будет ждать, пока я позвоню первой. Она всегда ждала. Это был ее главный козырь: молчание, от которого дочь рано или поздно начинала винить себя.
Только на этот раз я не собиралась ей звонить.
***
Арчи бегал. Не осторожно, как после операции, а по-настоящему, как бегают грейхаунды, распластавшись над землей, почти не касаясь ее, превращаясь в серое размытое пятно на фоне рыжей травы. Когда он разгонялся, люди на дорожке останавливались и смотрели. Один раз мальчишка в расстегнутой куртке вслух выдохнул:
– Ва-а-ау, как гепард!
Я рассмеялась.
С мамой мы не разговаривали. Она не звонила, я не звонила. В начале я проверяла телефон каждый час, потом каждый день, потом перестала. Ее контакт остался в списке, не заблокированный, просто молчащий.
Про тетю Валю я узнала от Жанны, точнее, из ее поста в соцсети: «Спасибо всем, кто скинулся на мамину операцию, низкий поклон, мама прооперирована, восстанавливается».
Под постом тянулась лента комментариев от людей, которых я не знала. Мамы среди них не было.
Собрали. Люди, которых я не знала, скинулись и собрали. Мама не скинулась. Мама купила третью квартиру, я видела на ее страничке фото нового жилья с подписью «Новоселье!» и смайликом. Дата поста была за неделю до Жанниного.
Мы с Ритой гуляли каждый вечер. Мы не говорили о маме, о Жанне, о тете Вале. Говорили о собаках, о сериалах, о том, что в парке наконец починили фонари. Обычная жизнь, обычные вечера, обычные разговоры. Рита не лезла в душу и не утешала. Просто шла рядом.
Иногда вечером, когда Арчи засыпал на подстилке, я сидела у окна с чаем и думала о маме. Не с обидой, обида уже улеглась и стала привычной. Я думала о другом. О том, что мама назвала меня бессердечной, хотя сама не дала сестре ни копейки, а вместо этого купила третью квартиру и выложила фото в соцсети.
Жанна после того поста написала мне еще раз: «Когда ты останешься без своей собаки, ты будешь совсем одна, и никто тебе не поможет. Ни одна родственная душа».
Я прочитала, подумала немного и заблокировала ее в мессенджере.
Иногда я думала, может, надо было позвонить маме. Но потом вспоминала ее голос у подъезда, тихий и убежденный, «ты бессердечная, Даша», и желание звонить проходило. Это были не слова, сказанные сгоряча. Это было то, что мама думала обо мне давно, а озвучила, только когда я перестала играть по ее правилам.
Арчи шевелился во сне, дергал лапами, повизгивал. Бегал по своему собачьему полю. Мама выбрала квартиру, я выбрала Арчи, а Жанна выбрала обиду. Тетю Валю прооперировали, никто не помирился, никто не позвонил первым.
А Арчи бежит по полю каждый вечер, касаясь земли едва-едва, как будто у него вместо лап крылья…
Но правильно ли я поступила, выбрав его и, по сути, потеряв мать? На этот вопрос у меня нет ответа.