– Мам, у меня одна комната, – сказала я в трубку, хотя уже понимала, что это бесполезно.
– Рита, я от Валерия ушла. Насовсем. Мне некуда идти, ты это понимаешь?
Голос у нее дрожал ровно настолько, чтобы вызвать жалость, но не настолько, чтобы испугать. Я знала этот голос с детства. Так она говорила, когда хотела, чтобы ей не возражали.
Я положила трубку, посмотрела на свою комнату – крошечную, с окном во двор, с низким потолком, с пятном сырости у батареи – и почувствовала, как пальцы сами застучали по подоконнику. Дробно, часто, как перед экзаменом.
Эту квартиру я покупала долго. После развода осталась ни с чем, ни жилья, ни накоплений, только должность верстальщика в типографии. Копила так упорно, что зимнее пальто пришлось перелицовывать дважды, а на работе привыкла пить чай без сахара. Сперва экономила, потом просто разучилась по-другому. Коллеги за эти годы успели поменять должности, отделы, кто-то вообще ушел из типографии. А я все сидела за тем же монитором, верстала чужие книги, откладывала с каждой зарплаты и мечтала о том вечере, когда приду в собственное жилье.
И этот вечер наступил. Я помнила его до мелочей: бутерброд с сыром на разделочной доске, потому что тарелки еще не распаковала, тишина, от которой звенело в ушах, и ощущение, что впервые за всю жизнь стены вокруг – мои.
Не чужие, не временные. Мои.
Я повесила на стену маленькую репродукцию Шишкина, лесная тропинка, просвет между соснами, расставила книги, разложила вещи. Дышалось легко, свободно, как в первый день отпуска, которого у меня давно не случалось.
А через несколько дней в домофон позвонила мать.
Тамила Георгиевна стояла на пороге с двумя клетчатыми сумками, в тяжелых серьгах-клипсах, которые она носила всегда, крупные, с фальшивым жемчугом, оттягивающие мочки. Платок на шее, драповое пальто и выражение лица, которое я запомнила еще девочкой: все решено, обсуждать нечего.
– Ох, Риточка, ноги гудят, – выдохнула она, протискиваясь мимо меня в прихожую. – Куда тут можно присесть? У тебя вообще есть куда присесть?
Она не спросила, можно ли войти. Просто вошла, поставила сумки, огляделась и поджала губы. Я знала это поджимание. Оно означало: тут все неправильно, но ничего, сейчас исправим.
За первые сутки квартира стала неузнаваемой.
Мать переставила чашки в шкафчике, «тарелки должны стоять по размеру, а не как попало». Передвинула мой раскладной диван к другой стене, «тут сквозит, а у меня спина». Сняла Шишкина и поставила раму за холодильник.
– Мам, это мой дом, – сказала я, прислонившись к косяку и глядя на голый гвоздь в стене.
– Вот именно, что дом. А не общежитие. Пока я здесь, будет порядок.
Я промолчала. Мне хотелось сказать: это я здесь живу, это мой порядок, мне нравились чашки не по размеру. Но горло привычно сжалось, и слова остались внутри, как и всегда. Потому что нельзя злиться на мать. Мать – это святое. Так меня учили, так я прожила всю жизнь, и переучиваться казалось чем-то стыдным, почти предательством.
Через неделю позвонил Артем.
– Ритуль, мне бы перекантоваться, – попросил он. – Пару дней. Я на работу устраиваюсь, вот-вот выйду.
Он «вот-вот» выходил на работу столько, сколько я себя помнила. «Пару дней» у Артема означало – пока не выгонят. Я хотела отказать, но мать услышала разговор и тут же встала в дверях, крупная, в ярком платке, с клипсами, покачивающимися при каждом движении головы.
– Родной брат просится, а ты кочевряжишься? Рита! На пару дней! Что тебе, жалко?
Я сдалась. Пальцы дробили по столешнице, но я сдалась.
Артем приехал с рюкзаком, в мятой футболке, с недельной щетиной, пахнущий сигаретным дымом. Разложил спальник на кухне. Квартира, рассчитанная на одного человека, превратилась в коммуналку.
Я ходила по собственной квартире боком. Спала на узком матрасе у стены, потому что диван заняла мать, а кухню – Артем. Вставала затемно, чтобы успеть в ванную до того, как проснется Тамила Георгиевна и займет ее на весь час. Готовила на троих, мыла за троими, а вечером слушала нескончаемый монолог о том, какой ужасный человек Валерий.
– Он мне нагрубил! – повторяла мать, сидя на моем диване и поджав ноги в шерстяных носках. – Представляешь? Мне! Я с ним столько лет прожила, все на мне держалось, а он посмел...
Я кивала, скребла сковородку губкой. По рукам текла горячая вода, пахло моющим средством, от которого трескалась кожа на руках.
А потом мать стала приглашать подруг.
Сначала пришла Клара, худая, суетливая, с голосом, который хотелось приглушить, как радио. Потом появилась Жанна, потом Светлана Ильинична. Они приходили днем, пока я была на работе, пили чай из моих чашек, сидели на моем диване. Я возвращалась – в раковине гора посуды, на столе крошки от печенья, запах чужих духов смешивался с запахом маминого крема для рук, и квартира пахла уже не моей жизнью, а чьим-то застольем.
Но это еще можно было терпеть. Перетерпеть.
В четверг мать созвала всех разом. Я в тот день отпросилась пораньше, верстку сдали в печать до обеда, и вернулась, когда в моей квартире сидели три женщины, а Тамила Георгиевна вела светскую беседу.
– Вот, Жанночка, видишь, как она живет? Одна. Ни семьи, ни мужа, ни детей. Говоришь ей – не слушает. Квартиру купила – клетушку, ни развернуться, ни гостей позвать.
Я стояла в прихожей в куртке, с рюкзаком на плече, и слушала, как моя мать рассказывает трем малознакомым мне женщинам о моей жизни. О том, что я «от рук отбилась», что «живу как попало», что «хорошо хоть не пьет».
– А Валерий, кстати, звонит? – спросила Клара.
– Какой Валерий, – мать отмахнулась. – Я с ним покончила.
Жанна сочувственно покачала головой.
– Конечно, Тамилочка. Конечно. Ты-то себе цену знаешь.
Я прошла на кухню, где Артем сидел, обхватив колени руками, и тщательно изображал мебель. Поставила чайник, потому что надо же было чем-то занять руки. Пальцы стучали по ручке чайника, мелко, зло.
Вышла в комнату. Три пары глаз повернулись ко мне. Мать улыбнулась, широко, хозяйски, как будто принимала гостей у себя.
– А вот и Риточка! Девочки, чай еще будет?
– Мам, – сказала я спокойно, хотя спокойствие далось мне с трудом, – мне нужно отдохнуть. Я устала.
– Ну, Рита, не порти людям вечер. Мы тихо сидим.
– Нет, мам. Мне нужно лечь. Пожалуйста, проводи гостей.
Тамила Георгиевна побелела. Она не привыкла к отказам, тем более при свидетелях. Клипсы качнулись, губы сжались.
– Рита, ты что, выгоняешь моих подруг?
– Я прошу тебя уважать мое пространство. Это моя квартира.
Тишина стояла несколько секунд. Потом Клара неловко поднялась, за ней – остальные. Мать проводила их до двери молча, с каменным лицом. Когда дверь закрылась, она обернулась ко мне.
– Ты меня опозорила.
– Я попросила тишины в своем доме.
– Ты мне за это ответишь, Рита.
Она ушла на кухню, громко загремела посудой. Артем тенью проскользнул мимо меня в ванную.
Я села на край матраса. В квартире пахло чужими духами, печеньем и обидой. Закрыла глаза, дышала ровно, пока не перестали дрожать пальцы.
Назавтра я полезла за зимним шарфом на верхнюю полку шкафа, мать переложила мои вещи, конечно, и из-за стопки полотенец выпала папка. Прозрачная, канцелярская, с кнопкой. Я раскрыла ее и несколько секунд смотрела, не понимая. Внутри лежали ксерокопии: мой паспорт, все страницы, включая прописку, свидетельство о праве собственности на квартиру, выписка из ЕГРН. Копии были свежие, четкие, снятые недавно.
Я перечитала бумаги, перебрала каждый листок. Мой паспорт, мои документы на квартиру, откопированные без моего ведома.
Мать рылась в моих вещах, пока я была на работе, нашла документы и сняла копии. Зачем человеку копия чужого паспорта и свидетельства о собственности? Я вспомнила, как мать на прошлой неделе невзначай спросила, не подпишу ли я «одну бумажку для Артема, ерунда, формальность». Я тогда не поняла, о чем речь. Теперь поняла.
Папку я сунула в карман куртки. С тех пор носила ее с собой каждый день, не знала, когда пригодится, но чувствовала, что пригодится.
В тот вечер я вышла на улицу. Был холодный вечер, мокрый асфальт блестел в свете фонаря. Я стояла у подъезда, курила, хотя не курила уже давно, попросила сигарету у соседа снизу, и думала.
Мать готовилась к тому, чтобы прописать здесь Артема. Собирала документы тайком, пока я была на работе. Значит, она не собиралась уезжать. Она обживалась, пускала корни в моей квартире, медленно, уверенно, как плющ по стене.
Впрочем, я еще не была уверена. Может быть, это ошибка. Может быть, совпадение.
В понедельник я не пошла на работу, разболелась голова, и я решила остаться. Лежала на матрасе за диваном, у стены, укрывшись с головой, оттуда меня не было видно от двери. Мать заглянула в комнату утром, окинула взглядом диван, прикрыла дверь и через минуту заговорила по телефону. Громко, победно, как человек, который, наконец-то, может похвастаться.
– Нет, Клар, ты не понимаешь. Тут нужна была стратегия. Она же совсем от рук отбилась, живет одна, ни с кем не советуется, чувствует себя хозяйкой жизни...
Я лежала, не шевелясь и прижав одеяло к подбородку.
– А Валерию я позвоню позже, он никуда не денется. Просто нужно было дочку в чувство привести, пока не поздно. А то ишь, «моя квартира, моя жизнь»... Я уже документы на Темину прописку собрала, Кларочка. Пусть попробует потом нас выгнать. Это тебе не подружек провожать.
Мать рассмеялась, и этот смешок поставил все на свои места. Ссора с Валерием, слезы в прихожей, жалобы на одиночество – спектакль. Постановка с единственной целью: вернуть контроль над дочерью, которая посмела жить по-своему.
Мне стало холодно, хотя в квартире было натоплено. Не тот холод, от которого зябнет кожа, а другой, внутренний, тяжелый, как камень, опустившийся на дно.
В субботу мать снова позвала подруг. Видимо, решила показать, что инцидент с прошлого раза забыт и хозяйка тут она. Пришли только Клара и Жанна, Светлана Ильинична, видать, после прошлого раза решила не связываться. Они расселись в комнате на моем диване, за моим столом. На столе стоял мамин сервиз, она привезла его с собой в одной из тех клетчатых сумок.
Только сейчас до меня дошло, кто берет парадный сервиз, когда «сбегает» от мужа? Рядом с сервизом красовался домашний пирог с яблоками, который Тамила Георгиевна испекла утром на моей плите.
Я вошла, когда они уже пили чай. Мать подняла голову, улыбнулась, снова та хозяйская, широкая улыбка.
– Риточка, проходи! Я как раз девочкам рассказывала...
– Мам, – сказала я, и голос мой был таким ровным, что даже Клара перестала жевать. – Расскажи девочкам еще кое-что.
Я достала из кармана куртки прозрачную папку, раскрыла.
– Расскажи им, как ты без моего ведома сняла копии с моего паспорта и документов на квартиру. Спрятала на полке, за полотенцами. Чтобы прописать сюда Артема. В квартиру, которую я купила сама, на свои деньги, за которые работала, пока ты с Валерием ездила в Анапу каждое лето.
Тамила Георгиевна замерла. Рука с чашкой застыла на полпути ко рту, клипсы качнулись от резкого движения головы.
– Рита, ты что...
– И расскажи им, – продолжила я, – что ты не уходила от Валерия. Что это был спектакль. Ты сама говорила Кларе по телефону, что нужно «привести дочку в чувство», а Валерию позвонишь позже, «он никуда не денется». Я слышала, мам. Весь разговор.
Клара отвела взгляд и вжалась в спинку дивана, она-то знала, что все это правда, ведь мать ей сама хвасталась. Жанна медленно опустила чашку на блюдце, глядя в окно.
– Ты подслушиваешь? – мать попыталась перейти в атаку, но ее голос дал трещину. – Ты подслушиваешь и устраиваешь...
– Я лежу в своей комнате и слышу, как ты разговариваешь в двух шагах от меня. Это не подслушивание, мам. Это моя квартира.
Я достала телефон, нашла номер Валерия, он был записан еще с прошлого Нового года, когда тот поздравлял всех по кругу, и поставила на громкую связь. Он ответил сразу, будто держал телефон в руках.
– Рита? Риточка? – голос у него подрагивал. – Как мама? Скажи ей, что я жду. Каждый день жду. Я пирог испек, как она любит. Я не знаю, что сделал не так, она ушла, даже не объяснила...
Немолодой мужчина пек пирог и ждал. А моя мать в это время хвасталась подруге, как ловко все устроила.
– Она скоро к вам вернется, – сказала я. – Уже сегодня.
И нажала отбой.
В комнате стало тихо. Мать сидела на диване, опустив плечи. Клипсы свисали тяжело, бессмысленно, как украшения на заброшенной елке.
– Мам, собирай вещи. Валерий тебя любит и печет для тебя пироги. Поверь, это больше, чем ты заслуживаешь.
Я повернулась к кухне, где Артем привычно притворялся частью интерьера.
– А ты, Артем, завтра утром уезжаешь. Позвони в центр при храме Сергия, там помогают с работой и жильем. Если там нет мест, ищи другой вариант. Но завтра утром тебя здесь не будет.
Артем посмотрел на меня снизу вверх, и лицо у него стало злым, мальчишеским.
– Ритка, ты чего? Я же тихо сижу, никого не трогаю.
– Ты тихо сидишь в моей квартире, пока мать за моей спиной собирает документы, чтобы тебя сюда прописать. Завтра утром, Артем.
Он замолчал.
Мать собралась быстрее, чем я ожидала. Подруги к тому времени уже разошлись, тихо, стараясь не смотреть друг на друга. Тамила Георгиевна вышла в прихожую с теми же клетчатыми сумками, застегнула пальто. Серьги-клипсы покачивались в тусклом свете коридорной лампочки.
– Я тебе этого не прощу, – сказала она с порога. – Опозорила при людях. Родную мать.
– Мам, ты пыталась забрать мою квартиру.
– Я пыталась быть рядом с дочерью!
– Нет. Ты пыталась быть надо мной. Это разные вещи.
Дверь закрылась. Я стояла в прихожей, слушала, как стучат каблуки по лестнице, мать не стала ждать лифта, ушла пешком. И я чувствовала, как расслабляются плечи, которые, оказывается, были стянуты узлом все эти недели.
Вечером я вызвала мастера и сменила замок.
Зима прошла. Потом весна. На подоконнике проклюнулась петрушка, которую я посеяла в горшке, потому что хотелось чего-нибудь живого, растущего.
Артем уехал на следующее утро, как я и сказала. Позвонил через пару месяцев, рассказал, что устроился грузчиком на продуктовый склад. Мы поговорили спокойно, без упреков. Он даже не просил денег.
Валерий как-то раз набрал мой номер, сказал, что Тамила Георгиевна вернулась, что у них все хорошо. Голос у него был теплый, благодарный. Я порадовалась за него, хотя от этой радости немного щемило.
Мать не звонит. Через Клару передала знакомым, что дочь «вышвырнула ее на улицу при людях». Я знаю, потому что кто-то из маминых подруг рассказал Артему, а Артем – мне. Он рассказал осторожно, как будто боялся, что я расстроюсь.
Я не расстроилась.
Я повесила обратно Шишкина – лесная тропинка, просвет между соснами. Перекрасила стену, где остались следы от маминой перестановки. Вечером лежала на диване, на своем диване, читала книгу, пила чай без сахара, по привычке.
Иногда по вечерам, когда тихо и за окном темнеет, я думаю, может, нужно было не так. Может, не при подругах. Может, без замка. Может, стоило поговорить с ней наедине, объяснить, попросить.
А потом вспоминаю все.... и пальцы сами начинают постукивать по обложке книги.
Нет. Я правильно сделала. Наверное.