– Ты потратила на животное столько денег, а у моей матери почка отваливается! – голос в трубке перешел на визг, и я отодвинула телефон от уха.
Жанна всегда так разговаривала. Быстро, напористо, не давая собеседнику вставить ни слова. Мы с ней виделись, может, раза четыре за последние несколько лет, если считать еще встречи на днях рождения и один нелепый разговор на родительский день. Но сейчас двоюродная сестра звонила так, словно мы были закадычными подругами, которые обо всем на свете договорились, а я вдруг взяла и подвела ее.
Арчи лежал на своей подстилке возле батареи, вытянув длинные лапы, и вздрагивал во сне. После операции он так спал каждый день, будто наверстывал те недели, когда не мог даже лечь нормально, скулил, переступал лапами, пытаясь найти положение, при котором не больно.
– Жанна, я не понимаю, при чем тут я, – сказала я, стараясь говорить ровно.
– При том! Мать рассказала твоей матери, что ей на операцию не хватает. А та в ответ: «Дашка вон на собаку нашла, значит, деньги есть». Вот и я думаю, Даш, – голос ее чуть снизился, стал почти вкрадчивым, – раз на собаку нашлись, может, и на живого человека найдутся?
Мама… Конечно, мама. Я не называла ей сумму, но мама позвонила мне после операции, спросила, как дела, а я ответила что-то вроде «слава богу, прооперировали, рассрочку оформила, буду выплачивать до лета». Этого хватило.
Мама умела складывать картинку из обрывков, додумывать остальное, а потом транслировать свою версию дальше.
– Жанна, я сочувствую тете Валя, правда. Но эти деньги не были лишними. Я оформила рассрочку, я экономила на всем, я отменила отпуск ради этого.
– Ну и что? Отпуск отменила, ой, какая жертва! А моя мать, может, не выкарабкается!
В трубке зашуршало, и я услышала голос тети Вали на фоне, хриплый, надсаженный:
– Жанка, дай сюда, я сама скажу.
Жанна цыкнула:
– Сиди, мам, я разберусь.
Та что-то пробурчала и замолчала.
Мне стало не по себе от этого голоса. Я помнила тетю Валю другой. Когда-то, когда мне было лет восемь или девять, она приезжала к нам на дачу с пакетами черешни, загорелая, шумная, в широкой соломенной шляпе. Смеялась громко, хлопала маму по плечу, говорила:
– Светка, ну что ты вечно кислая, жизнь-то одна!
Потом она развелась, потом начала пить. Потеряла дом, потом квартиру мужа, потом две его машины, одну за другой. Район знал, соседи шептались. Жанна к тому времени уже жила с первым мужем, а тетя Валя осталась одна на съемном жилье, которое ей оплачивала дочь.
***
Все это я знала. Сочувствовала? Наверное. Но одно дело сочувствовать, другое дело – платить. Особенно когда ты редактор в маленьком издательстве с небольшой зарплатой. Рассрочка за лечение Арчи еще не закрыта, в холодильнике макароны с маслом третий день, а ботинки зимние просят каши.
Потому что я купила дешевые, а приобретение нормальных отложила «на потом».
– Жанна, я не могу. У меня нет этих денег. Мне нечем помочь.
– Зато на собаку были! На собаку, Даша! На животное!
Я нажала отбой. Потому что просто поняла, что этот разговор не закончится ничем, кроме крика.
Арчи поднял голову, посмотрел на меня, вздохнул и снова уткнулся носом в подстилку. Я села рядом с ним на пол и положила руку на его ребра. Под пальцами билось ровное, спокойное сердце. Еще пару месяцев назад он не мог встать без помощи, а теперь дышал ровно, глубоко, и его длинное тело подрагивало от хороших собачьих снов.
Я не жалела. Ни одной минуты не жалела.
Но тишина после звонка Жанны была нехорошей. Тревожной. Потому что я знала, что Жанна не остановится.
***
Через три дня позвонила мама.
Я ждала этого. Ждала и боялась, потому что с мамой все было сложнее. Жанну я могла послать и забыть, с мамой так не получалось.
– Дашенька, – начала она тем особым голосом, который я узнавала с детства, мягкий, чуть обеспокоенный, с ноткой материнского укора. – Мне Жанна звонила. Рассказала, что ты ее послала.
– Я не посылала. Я сказала, что у меня нет денег.
– Даш, ну Валентине правда плохо. Она же мне сестра. Родная сестра. И Жанна, при всех ее недостатках, просит не для себя, а для матери.
Мама говорила ровно, рассудительно, раскладывая факты один за другим: вот это, вот то, логика. Спокойно, без крика, без истерик.
Я сидела на табуретке, крутила в пальцах карандаш и смотрела на Арчи, который лежал в коридоре и грыз свою резиновую кость. Он делал это каждый вечер, ровно по часу, сосредоточенно, методично, с упорством штатного сотрудника.
Ветеринар говорил, что это хороший знак, значит, челюсть не болит, шея не зажимается, нервы восстанавливаются.
– Мам, я понимаю, что тете Вале плохо. Но у меня нет свободных денег. Я оформила рассрочку на операцию Арчи. Еще несколько платежей.
– Даша, это собака. Собака, понимаешь? А Валентина, какая бы она ни была, человек. Родственница. Родственники дороже всех собак на свете.
Вот оно. Я ждала именно эту фразу. Мама верила в нее по-настоящему, я знала. Для нее кровное родство было чем-то непререкаемым, выше логики, выше справедливости. Родственник мог быть кем угодно, хоть последним подлецом, но он оставался родственником, и этого, по маминым правилам, было достаточно.
Я вспомнила, как в детстве мама водила меня к тете Вале на день рождения. Тогда она еще жила в большом доме мужа, накрывала стол с нарезкой и домашними пирогами, а мама каждый раз говорила мне в машине:
– Веди себя прилично, это все-таки родня.
Родня. В маминых устах это слово звучало окончательно, стабильно. Навсегда, даже если эта самая родня пропивает чужое имущество, бросает детей на произвол судьбы и звонит только тогда, когда нужны деньги.
– Мам, – я положила карандаш и села прямее, – а ты сама? Ты можешь помочь?
Пауза.
– У меня сейчас другие обстоятельства, Даша. Не все так просто.
Я знала, какие это обстоятельства. Пару месяцев назад мама обмолвилась по телефону, что нашла «очень хороший вариант, однушку в новостройке». Потом, на другом созвоне, упомянула, что «оформляет документы».
У нее была хорошая пенсия плюс деньги от сдачи двушки, оставшейся ей в наследство от родителей. Теперь она покупала еще одну квартиру, чтобы тоже сдавать ее в аренду. Раз в две недели она ходила на маникюр, ездила на море каждое лето, а в шкафу у нее висели модные вещи.
Мама жила хорошо. Так, как я, наверное, не буду жить никогда.
***
– То есть ты хочешь сказать, – я старалась говорить медленно, – что на квартиру у тебя деньги есть. На маникюр есть. На море есть. А на родную сестру – другие обстоятельства. Но при этом я, у которой рассрочка до лета и макароны на ужин, должна найти деньги на лечение тети, которую видела последний раз лет семь назад?
Мама молчала. Я почти видела, как она сидит в своей гостиной, с чашкой чая на диване, как лицо у нее каменеет, застывает в том выражении, которое я знала с детства: разговор окончен, ты неправа.
– Даша, ты передергиваешь. Мои вложения, это другое. Это на будущее. А у тебя, очевидно, были свободные средства, раз ты потратила их на собаку.
– Они не были свободными, мам. Я влезла в рассрочку. Это не «свободные средства». Это необходимость, потому что Арчи без операции остался бы парализованным.
– Ну вот видишь, ты выбрала собаку. А могла бы выбрать семью.
Я выдохнула. Медленно, через нос, потому что если бы я заговорила сейчас, то сказала бы что-нибудь такое, после чего разговор закончился бы навсегда. А я пока была не готова к «навсегда».
– Мам, тетя Валя пропила дом, квартиру, две машины. У нее есть Жанна. Тебе не приходит в голову, что это не моя ответственность?
– Она больна, Даша. Больной человек.
– Она больна, потому что пила. Годами. Весь район это знал, мам. Ты сама мне рассказывала, как к ней участковый приезжал каждую неделю почти.
– Ну и что теперь, пусть мучается?
– Я этого не говорю. Я говорю, что у меня нет денег. И что ты, у которой они есть, почему-то считаешь, что платить должна я.
Мама повесила трубку. Она всегда так делала, когда разговор шел не по ее сценарию. Это был ее способ: уйти, чтобы я осталась виноватой. Не она прервала разговор, а я довела до того, что пришлось прервать. Мама владела этим искусством в совершенстве, с тех пор как я себя помнила. В детстве это работало безотказно: я ревела, бежала извиняться, обещала быть хорошей.
Потом повзрослела, перестала бегать, но чувство вины никуда не делось. Оно просто спряталось глубже, как старый гвоздь в стене, который замазали шпатлевкой, но который все равно торчит, если провести рукой.
***
Я просидела на табуретке еще минут десять. Карандаш в руке был весь в зубных отметинах, я грызла его и не замечала. На холодильнике висел магнит из другой страны, мамин подарок с прошлого лета.
Она привезла его оттуда и вручила со словами:
– Вот, это тебе из моего отпуска, потому что ты у меня домоседка.
В слове «домоседка» была привычная снисходительность, легкая, почти незаметная. Мама часто так делала, дарила что-то маленькое, необязательное, но с неприятным подтекстом.
Потом Арчи пришел ко мне, ткнулся длинной мордой в колено, посмотрел своими умными глазами. Я почесала его за ухом, он вздохнул и лег мне на ноги. Тяжелый, теплый, живой. Телефон молчал, мама не перезвонила, и я тоже не стала.
На следующий день мне написала Рита, соседка по подъезду. Мы с ней гуляли с собаками почти каждый вечер уже второй год: она со своим корги Бубликом, а я с Арчи. Это началось случайно, когда я только взяла Арчи и не знала, как с ним гулять, потому что грейхаунд на поводке ведет себя не как обычная собака. Он тянет так, что вырывает руку из плеча.
Рита подошла, посоветовала шлейку, мы разговорились. С тех пор гуляли вместе каждый вечер, по одному маршруту: вдоль забора, мимо школы, к пустырю.
После операции, когда Арчи еще не мог бегать, Рита ходила со мной медленным шагом по двору, терпеливо, не задавая вопросов. Она не расспрашивала, не лезла в душу, просто шла рядом. Бублик семенил впереди, Арчи ковылял на поводке, а мы молчали или говорили о пустяках.
Сообщение было коротким: «Даш, ты как? Как там твой собакевич? Встретимся сегодня?»
Я ответила: «Да, конечно, как всегда».
От этого короткого сообщения на душе у меня стало гораздо теплее.
Жанна прислала сообщение в общий семейный чат. Я давно забила на него, но сейчас заглянула и пожалела об этом.
«Даша отказала маме в помощи с лечением. Зато на собачку деньги нашлись. Делайте выводы, дорогие родственники».
Под сообщением были лайки от каких-то дальних теток. Мама в чате не написала ничего, но и не возразила.
Я закрыла чат и посмотрела на Арчи. Он лежал на подстилке, положив голову на лапы, смотрел на меня снизу.
– Пойдем гулять, – сказала я ему.
И мы пошли.
Рита ждала у подъезда с двумя стаканчиками кофе. Мы пошли по обычному маршруту, вдоль забора, мимо школы, к пустырю, где собакам можно было побегать. Арчи уже бегал, сначала осторожно, трусцой, пробуя каждый шаг, но с каждым кругом наращивал скорость.
И каждый раз, когда он разгонялся, у меня перехватывало дыхание от радости и от страха одновременно.
– У тебя лицо такое, будто по тебе наждачкой прошлись, – сказала Рита, прихлебывая кофе. – Что случилось?
Я рассказала. Коротко, без подробностей. Жанна позвонила, попросила денег, я отказала. Мама позвонила, сказала, что я должна помочь. Я спросила, почему она сама не поможет. Разругались.
Рита молчала, пока я говорила. Потом сказала:
– Знаешь, у меня похожая история была. Двоюродный брат Стас. Пришел, сказал: «Ритка, дай взаймы, у жены проблемы со здоровьем, не хватает на лечение». Я дала. Потом еще раз. Потом еще. Потом выяснилось, что жена давно ушла от него, а он тратил на выпивку. Я спросила, зачем врал. Знаешь, что он ответил? «А ты бы не дала просто так».
Она допила кофе, смяла стаканчик.
– Я не жалею, что помогала. Жалею, что не остановилась раньше. А ты остановилась сразу. Это не жестокость, Даш. Это здравый смысл.
Я кивнула. Слова Риты не утешили, но что-то в них было правильное.
Мы шли обратно, собаки бежали впереди, Арчи вытягивался в длинную серую стрелу, касаясь лапами земли едва-едва. Грейхаунды бегают именно так, не мощно, не тяжело, а невесомо, отталкиваясь от земли так, словно она им мешает.
Я смотрела на него и думала: вот ради этого. Ради этого бега по полю. Ради этих глаз, которые видят только тебя. Ради тычка холодного носа в колено вечером. Ради того, чтобы он мог снова быть собой, длинным, быстрым, счастливым.
Мама молчала. Уже вторую неделю.
***
А потом она пришла без звонка.
Мама выглядела не как обычно, не собранная, не спокойная, а какая-то серая, с красными веками, с припухшим лицом. Видимо, Жанна дожала ее очередным звонком, сказала, что тете Вале стало хуже, устроила истерику.
Мама не умела долго выдерживать чужие слезы, они ее раздражали, но и отмахнуться она не могла, совесть не позволяла. И вот она приехала ко мне, потому что по телефону я уже сказала «нет», а вживую, как, видимо, она считала, отказать сложнее.
Мы с Ритой возвращалась с вечерней прогулки. Арчи шел рядом на поводке, корги Риты семенил впереди, мы обсуждали какую-то ерунду про сериал, и вдруг я увидела маму у подъезда.
Она стояла в своем бежевом пальто, с сумочкой на сгибе локтя, и в туфлях на невысоком каблуке.
Я остановилась. Арчи натянул поводок, потянулся к маме понюхать, но она отступила на полшага, брезгливо, не глядя на него.
Она ни разу не приезжала ко мне после того, как я взяла Арчи. Я приглашала, говорила:
– Мам, приезжай, посмотришь, он добрый, он тебя не тронет.
Она отвечала:
– Зачем мне на собаку смотреть, я и так знаю, как они выглядят.
Это была не просто нелюбовь к животным. Это было принципиальное нежелание признать, что Арчи для меня что-то значит. Как будто не увидев его, она могла продолжать считать его блажью, капризом, ошибкой.
И вот она стояла у моего подъезда впервые за все эти годы.
– Даша, нам нужно поговорить, – сказала она без приветствий. ПРОДОЛЖЕНИЕ (бесплатное)