Но вернёмся к теме о том, что блистательный парадный портрет, который пишет Карл Брюллов, — это вроде как возрождение былого идеала, некая картина «анти-Тимм». Но будь так, что делать с последовавшими затем портретами кисти Брюллова, где художник вновь отдаёт предпочтение образам и фигурам женщин совсем не «самойловского» типа? Есть только один ответ: для Карла Павловича «Портрет графини Ю.П. Самойловой, удаляющейся с бала у персидского посланника (с приёмной дочерью Амацилией)» — это «прощальная гастроль».
По сути, таким образом он выражал благодарность женщине, любовь которой сделала его Карлом Великим, любовь которой вернула его к жизни и творчеству, любовь к которой у него самого ещё угасла не совсем. Он пишет портрет графини Самойловой, удаляющейся не только с бала, но удаляющейся и от него самого. И потому в портрете, который он пишет, всё — и яркость красок, и пышность драпировок, и красота моделей — роскошно. Но одновременно, если всмотреться в картину, всё более чем печально. Окружающий героиню мир двуличен, лицемерен и честолюбив, и нет в нём ясного душевного покоя.
Для кого-то, можно часто услышать, пафос этого портрета в торжествующем явлении красоты и духовной силы яркой, независимой личности. Мол, у художника была сверхзадача — вызвать в нас чувство величия покидающей маскарад Самойловой, за спиной которой видны плохо различимые, будто блики, маскарадные фигуры.
Очертания фигуры графини — вся физическая плоть Самойловой: плечи и руки, обрамляющие лицо змеящиеся чёрные локоны, словно отлитые из тёмной бронзы, тяжёлые складки шёлкового платья — откровенно, подчёркнуто «созвучны» окружающим мощным архитектурным формам колонн и огромных арок. Всё вокруг торжественно-весомо и величаво, как значительны и сильны её дух и нравственная мощь.
Во всём царственном облике покидающей маскарад женщины, демонстративно сорвавшей маску с лица, прочитывается гордый вызов и резкий протест. Как напишет Валентин Пикуль, «между Самойловой и обществом, которое она покидает, Брюллов опустил тяжёлую, ярко пылающую преграду занавеса, словно отрезав ей пути возвращения в общество».
Однако эффектно сияющий занавес ярко алого цвета, как будто взметённый ветром, между тем, кому-то покажется знакомым. Можно вспомнить, что занавес такого же красного оттенка совсем недавно был фоном для фигуры юной Эмилии на её портрете. Любопытно, что в одном случае, как находят искусствоведы, это было сделано для того, чтобы ярче оттенить нежную красоту юной Тимм. А в другом случае специалисты в использованном цвете видят желание художника передать тревожность, напоминающую полыхающее небо Помпеи.
Как совместить, вероятно, интуитивный выбор Брюллова обилия красного цвета в портрете Эмилии Тимм, и, похоже, осознанное использование того же цвета на портрете графини, покидающей «маскарад жизни», для передачи совсем иного подтекста, остаётся загадкой мастера. Во всяком случае, как в двух картинах алый цвет из праздничного превращается в кроваво-алый, и при этом во всех его оттенках остаётся характерной особенностью парадных портретов, можно только удивляться.
Между прочим, фоном на картине «Портрет М.А. Бек с дочерью (урожд. Столыпина)» (1840) тоже был красный цвет, разве что не такой алый. Это позволяет сказать, что нередко те или иные работы художника «грешат» заведомыми повторами.
И всё же что поражает больше всего? Как всегда у Брюллова — невероятные контрасты цветовых решений: красный цвет сочетается с коричнево-бежевым, бело-розовый — с чёрно-синим, свинцово-серый — с жёлто-голубым, тёмно-коричневый — с голубовато-лунным, чёрный — с жёлтым. Цвета умело сочетаются, но это не снимает ощущения резкой, тревожащей дисгармоничности.
По интенсивности красок колорит портрета и впрямь близок к «Последнему дню Помпеи». А чёрные локоны графини Самойловой и вовсе смотрятся калькой с картины, принёсшей Брюллову славу. А изумительная изысканность поз героинь, исключительно естественная, позволяет вспомнить композицию мизансцены «Портрета графини Ю.П. Самойловой с Джованниной и арапчонком» и одновременно разглядеть великолепную парафразу одной из тем «Последнего дня Помпеи»»: мать, обнимающая двух льнущих к ней девочек.
Каждый её предыдущий портрет всякий раз поражал графиню, способную тонко воспринимать искусство и с увлечением коллекционирующую живопись, новизной замысла, чувственным ощущением изображённой женщины и будто вновь вспыхнувшим увлечением. Она называла их «чудесами Брюллова». Но столь сложного по замыслу парадного портрета-картины он ещё не создавал. Портрет частного лица словно воскрешал стиль и масштаб большой картины. в нём бился пульс исторической правды и характера, наделённого сильными чувствами и эмоциями, которые проявляются в драматические моменты и необычных ситуациях.
Графиня на полотне смотрит как бы вдаль, её ликующий, полный свободной страсти и человеческого достоинства взгляд устремлён на волю. А рядом грациозная Амацилия, кокетливо согнув ножку, своим по-детски расслабленно-сосредоточенным взглядом испытующе смотрит прямо в глаза зрителю, словно говоря: «Мне мама говорила, что жизнь не жизнь, а испытание». Наводит на размышления.
Через некоторое время в «Санкт-Петербургских ведомостях» в разделе светских новостей появилось сообщение, что графиня Юлия Самойлова покинула Россию...
Считается, что из-за отъезда Самойловой в 1840 году художник не успел завершить картину. Только вот что важно. Сам Брюллов уже давно пришёл для себя к выводу:
«…если бы истинная законченность заключалась в отделке всех частностей в равной мере, то ни один художник, верно, никогда бы не окончил большого полотна — не хватило бы жизни».
Он, конечно, понимал, что система соподчинения главного и второстепенного необходима, но: «…картина имеет свой главный предмет, какого бы содержания она ни была, следовательно, не должно ли пожертвовать ненужным нужному?» Такой вопрос он обращал брату Фёдору ещё 18 августа 1824 года. И сам же на него отвечал:
«Для сего Рембрандт, Вандик, Рубенс, Жордан и все лучшие художники, как портретные, так и исторические, жертвовали последним первому и чрез что обращают поневоле взор зрителя на главный предмет».
После этого каждому решать самому, насколько завершённым считать «Портрет графини Ю.П. Самойловой, удаляющейся с бала у персидского посланника (с приёмной дочерью Амацилией)».
Временами, когда пересматриваешь картины Карла Брюллова, возникает мысль, что он специально не закончил портрет Самойловой. Есть целый ряд других полотен, с которыми он проделал подобное. Не исключено, что сей «приём» срабатывал у него в тех случаях, когда возникало желание показать «маскарад жизни». Ведь ещё были «Автопортрет» (1823), «Эрминия у пастухов» (1824), «Портрет В.И. Орлова» (1836), «Осада Пскова польским королём Стефаном Баторием в 1581 году» (1837) и (1843), «Портрет автора и баронессы Е.Н. Меллер-Закомельской с девочкой в лодке» (1830-е), «Портрет А.Я. Петровой» (1841), «Портрет П.И. Кривцова» (1844), «Портрет актёра В.В. Самойлова» (1847) и в первую очередь «Вирсавия» (1832) и «Портрет И.А. Крылова» (1839), а ещё нужно добавить, что, вернувшись из Италии в Петербург, Брюллов начал писать императрицу с дочерьми, но так и не пошёл дальше разрозненных этюдов с натуры.
Хотите сказать, что это мне лишь кажется, мол, разыгралось воображение дилетанта? Ан, нет. Вот встретилось суждение профессионала — искусствоведа Григория Голдовского, заведующего отделом живописи XVIII—1-й половины XIX веков Государственного Русского музея:
«У Брюллова, в принципе, мы не найдём ни одного до конца завершённого произведения. Возникает вопрос о знаменитом Брюлловском non finito — неоконченном произведении».
Сам по себе факт занятен. Можно допустить, что он имеет отношение к психологии творчества в целом, правда, с избирательным действием. Можно увидеть в нём особенность творческой личности именно Карла Брюллова. Разматывать этот клубок в мои планы не входит. Но факт остаётся фактом. Демонстративным, и, значит, серьёзным. Хотя, смею думать, к Самойловой, по сути, дела не имеющим.
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
Как и с текстом о Пушкине, документальное повествование о графине Юлии Самойловой я намерен выставлять по принципу проды. Поэтому старайтесь не пропускать продолжения. Следите за нумерацией эссе.
События повествования вновь возвращают читателей во времена XVIII—XIX веков. Среди героев повествования Григорий Потёмкин и графиня Юлия Самойлова, княгиня Зинаида Волконская и графиня Мария Разумовская, художники братья Брюлловы и Сильвестр Щедрин, самодержцы Екатерина II, Александр I и Николай I, Александр Пушкин, Михаил Лермонтов и Джованни Пачини. Книга, как и текст о Пушкине, практически распечатана в журнальном варианте, здесь впервые будет «собрана» воедино. Она адресована тем, кто любит историю, хочет понимать её и готов воспринимать такой, какая она есть.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—265) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47).
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 276. Обеих девочек Александр I, не поднимая шума, признал своими
Эссе 177. На смертном ложе: умирать оказалось не страшно, жить было куда страшней