РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Весна в лесу пришла стремительно.
Снег сошёл за неделю, обнажив чёрную, прелую землю, покрытую прошлогодней листвой и первыми робкими травинками.
По оврагам зажурчали ручьи, и по ночам стоял такой звон, будто под землёй кто-то играл на тысяче струн. Сосны сбросили снежные шубы и стояли смоляные, тёмные, а берёзы налились соком — Наташка надрезала кору и пила сладкую, холодную жидкость, и это было вкуснее любого мёда.
Отважный оживал на глазах.
Первую неделю он почти не ел — стоял в закутке, опустив голову, равнодушный к сену и овсу.
Наташка сидела с ним часами, гладила по шее, говорила, пела тихие песни, которые помнила с детства. Пахомыч качал головой:
— Коню, девка, песни не помогут. Коню нужен уход. И время.
— У нас есть время, — отвечала Наташка.
И время работало на них.
К середине апреля Отважный начал пощипывать сено.
К маю — тянуться носом к кормушке, когда Наташка входила в сарай.
К лету он уже фыркал и бил копытом, требуя выгула. Наташка выводила его в лесную поляну — сначала просто постоять, потом походить рядом, потом — на короткую рысь.
— Помнишь? — шептала она, припав к его шее, когда конь шёл под ней лёгкой, пружинистой рысью. — Помнишь, как мы летали?
Отважный всхрапывал и ускорялся, будто отвечал: «Помню, хозяйка. Помню».
Пахомыч ругался, когда Наташка возвращалась после прогулок.
— Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? — говорил он, нахмурив седые брови.
— Коня украла. Всю округу на уши подняли.
А ты на нём разъезжаешь — да ещё к той стороне, где деревня!
— Я не разъезжаю, — оправдывалась Наташка. — Я по опушке. Далеко не захожу.
— По опушке! — Пахомыч стучал ложкой по столу. — А если кто из наших мужиков в лесу окажется? Если конвойные патрулируют?
Если кто увидит — и донесёт? Что тогда, Наталья?
— Тогда убежим, — упрямо отвечала она.
— Мы с Отважным быстрые.
— В лес не убежишь. Лес кончается.
Она замолкала, но всё равно ездила. Не могла удержаться.
Ей нужно было видеть — пусть издали, пусть краем глаза — ту дорогу, тот плетень, ту жизнь, которую у неё отняли.
Иногда она останавливалась на высоком холме, откуда сквозь кроны просвечивала её деревня. Крыши, церквушка, дымки над трубами.
Там, за околицей, стоял её дом — теперь уже чужой, занятый другими людьми.
Там жила Шурка — или уже не жила? Наташка не знала.
Она сжимала поводья, и Отважный, чуя её боль, тихо ржал и терся мордой о её колено.
— Ничего, брат, — говорила она. — Наш час ещё придёт.
А потом случилась встреча.
Июнь стоял тёплый, ягодный. Земляника уже поспела на солнечных полянах, и Наташка пошла в лес — не верхом, пешком, с туеском.
Пахомыч послал: «Набери, девка, варенья сварим на зиму».
Она ушла далеко, туда, где лес редел и переходил в берёзовые перелески — те самые, где они с Шуркой в детстве собирали грибы.
Она нагнулась над кустиком, срывая алые ягоды, и вдруг услышала шаги.
Сердце ухнуло вниз.
Она замерла, вжалась в землю, прислушалась.
Шаги были лёгкие, женские — не конвойные, не чужие. Наташка выглянула из-за куста и обмерла.
В трёх шагах от неё, наклонившись над земляничной поляной, стояла Шурка.
Такая же — русые волосы, заплетённые в тугую косу, васильковые глаза, веснушки на переносице. Только старше, взрослее — и лицо какое-то другое, будто она выплакала всё, что можно выплакать, и теперь внутри у неё осталась только тихая, ровная печаль.
— Шурка, — выдохнула Наташка, не веря своим глазам.
Та подняла голову, обмерла.
Туесок выпал из рук, ягоды рассыпались по траве. Рот открылся, но звука не было.
— Наташка? — наконец прошептала Шура. — Наташка, это ты?
— Я, — ответила Наташка, вставая. — Живая.
Они кинулись друг к другу и обнялись так, будто за спиной была война, будто они не виделись сто лет, будто каждая боялась, что другая исчезнет, растает, как утренний туман.
Шурка плакала.
Наташка тоже — не стесняясь, не вытирая слёз, уткнувшись в знакомое плечо, вдыхая родной запах — молока, трав, деревенского дома.
— Ты жива, — повторяла Шура, гладя её по голове. — Жива, Господи. А я думала — всё, сгинула.
Не выживет. А ты…
— Я крепкая, — сказала Наташка, отрываясь от подруги. — Ты-то как? Что у вас?
Они сели на траву, на солнце. Шурка вытерла лицо подолом, отдышалась и начала рассказывать.
— Нас не тронули. Отец мой — бедняк, мать — из сирот. Прости, Наташка, не могли мы вам помочь. Я хотела к вам в ту ночь, а меня мать взаперти держала.
Боялась, что и нас раскулачат.
— Ты не виновата, — перебила Наташка.
— Что слышно про моих?
Шурка опустила глаза. Помолчала, теребя травинку.
— Говорят, отправили их на восток.
В товарных вагонах. Дальше — не знаю. Никто не знает.
Может, живы.
Может…Пронесло.
Она не договорила.
Наташка кивнула. Она уже научилась не дослушивать такие «может».
— А Ванька? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Шурка подняла на неё глаза — в них была странная смесь боли и облегчения.
— Не женился он.
Свадьбу отложили, а потом и вовсе расстроилось.
Оксана на другого переключилась — на Сеньку, на того, что с нами в реке был.
А Ванька… он после того, как вас увезли, сам не свой стал. Ходит, молчит.
На людей не смотрит.
— А на тебя смотрит? — тихо спросила Наташка.
Шурка покраснела.
— Не знаю.
Может, смотрит. Только я ему теперь не нужна
. И никому не нужна. Я ж для него всегда была — тень твоя.
Шурка-подружка.
— Дура ты, — сказала Наташка и погладила её по руке.
— Ты не тень.
Ты сама по себе.
Повисла тишина. Лес шумел, где-то стучал дятел, пахло земляникой и нагретой сосновой корой.
— Шур, — сказала Наташка. — А про Отважного что говорят?
Шура вздрогнула, посмотрела на неё внимательно, прищурилась.
— А ты откуда знаешь про Отважного? — спросила она шёпотом.
— Знаю, — ответила Наташка просто. — Рассказывай.
Шурка оглянулась по сторонам, будто кто-то мог подслушать, и заговорила тихо, быстро:
— Увели его. В ночь .
Конюшню взломали, сторожа оглушили.
Следы в лес ведут. Искали — не нашли. А потом мужики наши, которые в лесу были, видели — коня следы на опушке.
И всадницу на нём. Не разглядели кто, но догадались.
Кто ещё мог? Только ты, Наташка. Ты одна его угнать могла. Ты одна его укротить.
Наташка молчала, только сжимала в кулаке травинку.
— Ищут? — спросила она.
— Ищут. Но не сильно. Конь — не человек. Угнали — и Бог с ним.
А вот тебя… если найдут — посадят. За кражу социалистической собственности.
И за побег с этапа.
— Не найдут, — твёрдо сказала Наташка.
— Наташ, — Шурка схватила её за руку.
— Уходи. Подальше.
Не показывайся больше на опушке. Если увидят — пропадёшь.
Я не переживу.
— Не переживёшь? — усмехнулась Наташка.
— А я вот пережила. И ты переживёшь.
— Не говори так. — У Шурки задрожали губы.
— Ты у меня одна осталась. Мать, отец — они хорошие, но они не ты. Ты — моя сестра.
Понимаешь? Сестра.
Наташка посмотрела на подругу — и вдруг поняла, как сильно скучала по ней.
По этим глазам, по этому голосу, по тому, как Шурка всегда была рядом, даже когда молчала.
— Я не уйду, — сказала она. — Не сейчас. Отважный ещё слаб. Ему нужен покой.
А Пахомыч нас прячет. Надёжный старик.
— Пахомыч? Лесник? — Шурка округлила глаза. — Так это он тебя укрывает?
— Он. Только ты никому, слышишь? Никому ни слова.
Даже родителям.
— Господь с тобой, — Шурка перекрестилась. — Да я лучше умру, чем скажу.
Они ещё немного посидели молча. Потом Наташка собрала рассыпанные ягоды, отдала туесок Шурке.
— Иди, — сказала она. — Долго не отлучайся, заметят. А я через неделю приду на это же место. Принесёшь вестей.
Хорошо?
— Хорошо, — кивнула Шура, вставая. — Только ты берегись, Наташка. Ради всего святого.
— Буду.
Они обнялись ещё раз — крепко, по-настоящему, так, что кости хрустнули.
На прощание обе обернулись.
,, Позови меня и я всегда приду"- тихо сказала Наташка, глядя в глаза подруге.
И разошлись в разные стороны: Шурка — к деревне, к дому, к привычной жизни; Наташка — в лес, к Отважному, к Пахомычу, к той странной, опасной свободе, которую она выбрала сама.
В сторожку она вернулась под вечер. Пахомыч сидел на крыльце, чинил сеть. Увидел её лицо — красные глаза, припухшие веки — и ничего не спросил. Только сказал:
— Ступай к коню. Он без тебя скучал.
Наташка прошла в сарай.
Отважный всхрапнул, потянулся к ней мордой. Она обняла его, прижалась щекой к тёплой, пахнущей смолой шее.
— Шурку видела, — прошептала она. — Живая. И нас ищут. Но мы выкрутимся, правда?
Конь тихо фыркнул — будто согласился.
А за окном садилось солнце, и лес заливал розовый свет — тот самый, какой бывает только в начале лета, когда всё впереди, и кажется, что даже беда не навсегда.
*****
Ванька появился на пороге лесной сторожки на закате.
Наташка в тот момент кормила Отважного — насыпала овса( Дед помог достать в деревне) в самодельную кормушку, приговаривала ласковые слова.
Конь жевал, поводя ушами, и иногда тыкался носом в её плечо — благодарил.
Пахомыч сидел на крыльце, курил самокрутку и смотрел на лес.
Он увидел первым.
— Наталья, — позвал он негромко, но в голосе его прозвучало такое напряжение, что Наташка выпрямилась и замерла.
— Кто там? — спросила она, выходя из сарая.
— Парень. Чёрный, высокий. Из твоих, видать.
Сердце ухнуло.
Она шагнула вперёд, вглядываясь в сумерки. Между сосен, по тропе, шёл Ванька.
Не крадучись, не прячась — шёл прямо, как хозяин, но с таким лицом, будто сам не верил, что делает.
Он остановился в трёх шагах от крыльца
. Посмотрел на Пахомыча, потом на Наташку.
Глаза его — синие, как глубокая вода — были серьёзны и чуть тревожны.
— Здравствуй, Наталья, — сказал он глухо.
Она не ответила.
Стояла, сжав кулаки, и смотрела на него — на его широкие плечи, на чёрные волосы, на скулы, ставшие ещё острее за эту зиму
. Он был красив, как и раньше, но теперь в нём появилось что-то новое — какая-то жёсткость, взрослая, мужская.
— Ты как меня нашёл? — спросила она, не здороваясь.
— Шурка сказала, — ответил он просто.
— Я её долго пытал. Она не хотела, но я сказал — дело жизни и смерти. Тогда она указала.
Пахомыч поднялся, стряхнул пепел.
— Вы тут говорите, а я пойду, воды принесу, — сказал он и ушёл к ручью, оставив их одних.
Наташка села на крыльцо.
Ванька остался стоять, не решаясь приблизиться.
— Ты зачем пришёл? — спросила она. — Сдать меня?
Или предупредить?
— Предупредить, — ответил он. — Наталья, из района прислали людей. Трое. С собаками. Ищут тебя. И коня.
У неё похолодело внутри.
— Откуда знаешь?
— Слышал. В сельсовете разговор был. Думали, я не пойму, а я понял. Сказали, что кража социалистической собственности, что беглая кулацкая дочка прячется в лесу. Обещали награду тому, кто укажет.
— И ты не указал, — сказала Наташка, и это был не вопрос.
— Нет, — ответил Ванька. — Не указал.
Она подняла на него глаза.
Он смотрел на неё, и в его взгляде было столько всего, что она не могла разобрать — жалость, вина, что-то ещё, чему она боялась дать имя.
— Почему? — спросила она тихо.
— А ты не догадываешься? — усмехнулся он горько.
— Всю жизнь ты была перед глазами. Сначала девчонка-сорванец, потом… потом выросла
. Я думал, мне Оксана нужна. Красивая, видная, при деньгах.
А как вас увезли — понял, что не она мне нужна.
Что я всё это время на тебя смотрел. На твои глаза серые.
На то, как ты коня своего гладишь. Как дралась тогда у реки — за себя, за правду.
И стыдно мне стало. За сватовство, за то, что не подошёл раньше.
Тяжело.
Наташка молчала.
В груди теснилось что-то огромное, горячее, что вот-вот должно было прорваться.
— Поздно, Ваня, — сказала она тихо. — Поздно теперь.
— Не поздно, — шагнул он к ней. — Пока жива — не поздно.
Я помочь пришёл, а не каяться. Собирайся. Нужно уходить сегодня же.
Собаки могут взять след.
Она вскочила.
— А Пахомыч? Его не тронут?
— Не тронут.
Он старый, одинокий. Кому он нужен? А вот тебя найдут — посадят. Или хуже.
Ты знаешь, как сейчас с раскулаченными.
— Знаю, — прошептала Наташка.
Она метнулась в избу, взяла тулуп, сунула в узелок хлеб, спички, нож. Бусы деревянные — подарок Пахомыча — надела на шею, не снимая.
Материн платок — за пазуху.
Вернулся Пахомыч с ведром воды. Увидел сборы, понял всё без слов.
— Уходишь, девка? — спросил он, ставя ведро.
— Ухожу, дедушка. Простите.
— Не прощайся. — Он подошёл, обнял её по-отечески. — Иди. И не оглядывайся. А коня береги. Он тебя ещё выручит.
Она поцеловала его в щеку — колючую, пахнущую дымом и лесом — и побежала к сараю.
Отважный уже чуял тревогу. Он бил копытом, косил глазом на Ваньку, не узнавая.
Наташка быстро накинула на него попону, вскочила на спину — без седла, по-детски — и протянула руку Ваньке.
— Не поместимся вдвоём, — сказал он.
— Поместимся. Отважный сильный. Садись.
Ванька секунду поколебался, потом ухватился за её руку и вскочил сзади.
Конь вздрогнул, но не сбросил. Наташка прижалась к его шее, зашептала:
— Тише, милый. Тише. Это свой.
— Куда нам? — спросил Ванька, обхватив её за талию — осторожно, будто боялся сломать.
— На восток, — ответила она. — За Урал. Там мои родители.
Там искать надо.
— А лес?
— Лес кончится. Но не скоро. А пока — через чащу, через бурелом. Туда, где собаки не пройдут.
Отважный всхрапнул и рванул с места.
Ночь опускалась на лес быстро — чёрная, безлунная, как в тот раз, когда она угоняла коня. Но теперь она была не одна. Сзади, прижавшись грудью к её спине, сидел Ванька.
И его тепло, чужое, непривычное, разливалось по спине, давая странную, непрошеную надежду.
Они скакали молча.
Ветки хлестали по лицам, под копытами хрустел валежник, где-то вдалеке лаяли собаки — но всё дальше, всё глуше. Отважный нёс их так, как умел только он — чёрной молнией сквозь лесную тьму, не сбавляя хода, не спотыкаясь, будто видел дорогу в полной темноте.
— Наташка! — крикнул Ванька, перекрывая шум.
— Что?
— Ты прости меня! За всё прости!
Она не ответила. Только крепче сжала поводья и припала к конской гриве.
Слёзы текли по щекам, и ветер срывал их, унося в темноту.
Впереди была неизвестность. Позади — всё, что она знала и любила. Но теперь рядом был он — тот, о ком она мечтала все эти годы. И даже если это только на одну ночь, даже если он уйдёт на рассвете — сейчас, в эту минуту, она была не одна.
— Спасибо, — прошептала она так тихо, что он не услышал.
А лес шумел, провожал их, прятал следы. И луна, выглянув из-за туч, осветила двух всадников на сером коне — беглецов, которые мчались на восток, в новую жизнь.
****
Ночь тянулась бесконечно.
Отважный летел сквозь лес, не разбирая дороги.
Наташка давно перестала направлять его — доверилась коню, его чутью, его памяти.
Он сам выбирал тропы, обходил завалы, перепрыгивал через упавшие стволы.
Ванька сидел сзади, обхватив её за талию, и молчал. Только иногда, когда ветка хлестала слишком больно, он пригибался и утыкался лицом ей в плечо.
— Долго ещё? — спросил он наконец, когда лес начал редеть.
— Не знаю, — честно ответила Наташка.
— Отважный сам решает.
Конь и вправду вёл их не куда-нибудь — к воде.
Наташка услышала шум раньше, чем увидела реку. Широкую, тёмную, с быстрым течением. Отважный остановился на берегу, всхрапнул и ткнулся мордой в воду.
— Хочет, чтобы мы перешли, — поняла Наташка. — Собаки след потеряют.
— Холодно же, — сказал Ванька, слезая с коня.
— Не холоднее, чем в тюрьме.
Она спрыгнула, взяла Отважного под уздцы.
Ванька шагнул в воду первым — по колено, по пояс.
Наташка — за ним. Вода обожгла холодом, но она стиснула зубы и пошла.
Конь зашёл следом, осторожно переставляя ноги по скользким камням.
На середине реки течение сбивало с ног. Ванька подхватил Наташку под локоть, поддержал.
Она не отстранилась — некогда было. Отважный шёл ровно, только копытами цеплялся за дно.
На другой берег выбрались мокрые, дрожащие. Наташка оглянулась — лес за рекой стоял чёрной стеной, и ни огонька, ни звука погони.
— Потеряли, — выдохнула она.
— Пока да, — ответил Ванька. — Но искать не перестанут. Нужно уходить дальше.
Она кивнула. Вскочила на Отважного, протянула руку Ваньке. Он помедлил, потом взялся и сел сзади. Конь фыркнул — тяжело, но тронулся.
К утру они выбились из сил.
Лес кончился, начались поля — пустые, ещё не засеянные, с редкими перелесками. Вдали чернела деревня, но идти туда было нельзя. Наташка свернула к оврагу, где густо росли кусты ивы и ольхи.
— Здесь передохнём, — сказала она, слезая.
Ванька помог ей расседлать Отважного — насколько можно было расседлать без седла, просто сняли мокрую попону, дали коню пощипать молодой травы.
Сами сели на склоне, прижавшись друг к другу — от холода, от усталости.
— Вань, — позвала Наташка тихо.
— Мм?
— Зачем ты пошёл со мной? Мог бы остаться. Сказать, что ничего не знаешь.
Он помолчал, глядя на розовеющий горизонт.
— Не мог, — сказал просто. — Ты одна.
Без тебя мне там… не жизнь.
Она повернула голову, посмотрела на него — на его усталое лицо, на синие глаза, которые сейчас казались почти чёрными. В них не было лжи.
— А как же Оксана? Сватовство?
— Разошлись. Я сам передумал. А она — тем более. Не любила она меня, Наташка. Ей отец велел, потому что я работящий, землю пашу, дом есть.
А как узнала, что я против колхоза — сразу нос отвернула. К Сеньке перекинулась.
— А ты? — спросила Наташка. — Ты её любил?
Ванька усмехнулся горько.
— Думал, что да. Красивая, видная. А потом… потом я тебя у реки увидел. Как ты за Шурку вступилась, как дралась.
И понял, что всё это время не на ту смотрел.
Она отвернулась, чтобы он не увидел её глаз.
— Поздно, Вань. Я теперь — беглая. Кулацкая дочка. Со мной — только в тюрьму.
— Не поздно, — повторил он то, что говорил в лесу. — Я с тобой. Хоть в тюрьму, хоть на край света.
— А родители? Мать, отец?
— Отец поймёт. Мать… мать поплачет, да и смирится.
Они знают меня — если решил, не переубедить.
Наташка замолчала. В груди теснилось что-то огромное, долгожданное, но она боялась дать этому волю. Слишком много потерь было позади. Слишком зыбким казалось счастье.
— Нам нужно на восток, — сказала она наконец. — За Урал. Там мои родители.
Я обещала их найти.
— Найдём, — твёрдо сказал Ванька. — Вместе.
Солнце поднялось над полями, мокрое, розовое. Отважный, пощипав травы, подошёл к Наташке, ткнулся носом в плечо.
Она погладила его по морде, по шее, где ещё не зажили рубцы от кнута.
— Потерпи, родной, — прошептала она. — Ещё немного.
Они двинулись дальше — не по дороге, а целиной, вдоль оврагов, через мелкие речушки, стороной деревень. Наташка правила Отважным, Ванька сидел сзади, положив подбородок ей на плечо. Иногда они перебрасывались словами, но чаще молчали — и в этом молчании было больше понимания, чем в любых разговорах.
К полудню на горизонте показался лес — густой, темный, тянувшийся на много вёрст.
Наташка вздохнула с облегчением: там можно было укрыться, там не было патрулей, там они могли переждать.
— Вань, — сказала она. — А ты не боишься, что тебя искать будут? Как ты объяснишь, куда пропал?
— Скажу, что ушёл на заработки. — Он пожал плечами. — Многие уходят. Я не первый, я не последний.
— А если не поверят?
— Поверят. У меня справка есть, что я рабочий, — он похлопал себя по карману.
— Ещё осенью взял, на всякий случай. Думал, может, в город подамся.
А теперь — пригодилась.
Наташка удивилась — не знала, что Ванька такой предусмотрительный.
— Ты изменился, — сказала она.
— Взрослею, — усмехнулся он.
Лес встретил их прохладой и тишиной. Отважный пошёл бодрее, чуя отдых. Наташка нашла небольшую поляну, заросшую малинником, и спешилась.
— Здесь будем, — сказала она. — Пока не стемнеет. А ночью — дальше.
Ванька собрал хворост, развёл костёр — маленький, в ямке, чтобы дым не привлекал внимания. Наташка достала хлеб, разделила на троих — себе, Ваньке, Отважному (конь съел свою долю с удовольствием). Сидели у огня, жевали молча, глядя на танцующее пламя.
— Наташ, — сказал Ванька, когда хлеб кончился. — А ты не жалеешь, что убежала?
— Нет, — ответила она твёрдо. — Жалею только о том, что родителей не спасла.
И что Шурку бросила.
— Шурка поймёт. Она крепкая.
— Знаю. — Наташка помолчала. — Она тоже тебя любила, знаешь?
Ванька поднял брови.
— Шурка? — удивился он. — Да ты что? Мы с ней и не говорили почти никогда.
— Любила. Молча. Как я.
Он замолчал, смущённый. Потом взял её руку, сжатую в кулак, и разжал пальцы.
— Я тебя прошу, — сказал он тихо. — Не думай сейчас о прошлом. Только о том, что впереди. Мы вместе. Мы выберемся. И всё у нас будет.
Она посмотрела на его руку — большую, тёплую, лежащую поверх её ладони. И вдруг поняла, что боится не погони, не голода, не холода. Она боится поверить. Потому что вера — это надежда, а надежда больно ранит, когда умирает.
Но Ванька смотрел на неё так, будто ничего не боялся. Будто знал, что всё будет хорошо.
— Ладно, — сказала она, не отнимая руки. — Поживём — увидим.
Он улыбнулся — в первый раз за всё время, что они были вместе после побега. Улыбнулся широко, по-мальчишески, и в этой улыбке мелькнул тот самый Ванька, которого она запомнила ещё девчонкой — когда он стоял у плетня и строгал ножом щепку.
— Вот и хорошо, — сказал он.
А Отважный, стоявший в стороне, вдруг тихо заржал — будто одобрил. И над лесом поднималось солнце, обещая новый день.
*****
Лес стоял зелёный, густой, июльский
. Солнце пробивалось сквозь кроны редкими золотыми лучами, и в этих лучах плясали мошки и пыльца. Пахло нагретой землёй, грибами и дикой малиной, которая росла по краям тропы.
Отважный шёл ровно, не торопясь, но Наташка чувствовала — конь напряжён. Чуял что-то.
— Тихо, — сказала она Ваньке, сидевшему сзади. — Отважный беспокоится.
Ванька тоже напрягся. Огляделся — никого. Только лес, птицы, да стрекот кузнечиков в траве.
Тропа вывела их на небольшую поляну. И тут из кустов шагнули двое.
Мужики. Коренастые, в грязных рубахах, с дубинами в руках. Лица злые, опухшие — то ли с похмелья, то ли просто звериные. Один рыжий, с рваным ухом, второй — чёрный, как головешка.
— Сто-ой, — протянул рыжий, перегораживая дорогу. — Коня оставьте, сами проваливайте.
— А девку не тронем? — усмехнулся чёрный, разглядывая Наташку. — Красивая, стерва.
Ванька спрыгнул с коня первым. Наташка тоже хотела слезть, но он махнул рукой:
— Сиди. Сам справлюсь.
— Спорим? — рыжий хохотнул, поднимая дубину.
Наташка видела, как Ванька шагнул вперёд.
Руки сжал в кулаки. Он был выше обоих, шире в плечах, но против дубин — что кулаки?
Рыжий замахнулся, Ванька уклонился — и тут же получил от чёрного, который зашёл сбоку. Дубина пришлась по плечу — глухой, страшный удар
. Ванька охнул, но не упал.
— Ах ты, — выдохнул он и врезал рыжему в челюсть.
Тот отлетел, сплюнул кровь, но сразу поднялся
. Чёрный снова замахнулся — на этот раз Ванька перехватил дубину, вырвал, треснул ею чёрного по руке. Тот взвыл, но не отступил.
Рыжий подскочил сзади, обхватил Ваньку за шею, повалил на землю.
Наташка вскрикнула, дёрнулась слезть, но Отважный, чуя её волнение, затанцевал на месте, не давая спрыгнуть.
— Сиди! — крикнул Ванька, пытаясь вывернуться из захвата.
Рыжий держал крепко.
Чёрный подскочил и начал бить — ногами, в бок, в живот, по лицу. Ванька хрипел, но не сдавался.
Он вывернулся, ударил рыжего головой в лицо — тот разжал руки. Ванька вскочил, но чёрный снова ударил его дубиной — теперь по голове. Ванька пошатнулся, упал на колени.
— Ваня! — закричала Наташка.
— Сейчас девкой займёмся, — прохрипел рыжий, вытирая разбитый нос.
Наташка вдруг вспомнила.
Нож. За голенищем сапога. Пахомычев нож — охотничий, острый, с тёмной рукояткой
. Она не думала. Не размышляла. Просто выхватила, спрыгнула с коня и бросилась вперёд.
Рыжий повернулся к ней — не ожидал.
Она всадила нож ему в плечо, сзади, между лопаток.
Не глубоко — рука дрогнула, — но достаточно. Рыжий заорал, схватился за плечо, выронил дубину. Кровь хлынула по рубахе.
— А-а-а, сука! — завопил он, оборачиваясь, но Наташка уже отскочила.
Чёрный, увидев кровь, дрогнул. Отшатнулся, поднял руки.
— Ты чё, рыжий? — спросил он растерянно.
— Она меня ножом! — рыжий выл, пытаясь достать нож, но не мог. — Зови мужиков! Зови!
Чёрный не стал звать — он просто развернулся и побежал в лес, сломя голову. Рыжий, постанывая, побрёл за ним, держась за плечо, из которого торчала рукоятка.
— Убью! — орал он на ходу. — Всё равно убью!
Наташка бросилась к Ваньке.
Он лежал на земле, лицо в крови, губа разбита, глаз заплыл.
Но он дышал. Он смотрел на неё — своим синим глазом, второй не открывался — и улыбался.
— Молодец, — прошептал он. — А говорила — нож не пригодится.
— Не говорила, — всхлипнула Наташка, вытирая кровь с его лица подолом. — Ты как?
— Жить буду. — Он попытался встать, охнул, держась за бок. — Ребра, кажется, целы. Но синяки будут.
Она помогла ему подняться. Отважный подошёл сам, ткнулся носом в плечо хозяина. Ванька погладил коня по морде.
— Уходим, — сказал он. — Быстро. Пока они не вернулись с подмогой.
Наташка вскочила на Отважного, подала руку Ваньке.
Он сел сзади, прижался к её спине, обхватил за талию — но слабее, чем раньше.
Ей стало страшно.
— Держись, — сказала она. — Я довезу.
Отважный рванул с места. Лес поплыл назад, как зелёная река. Наташка гнала коня, не жалея, не оглядываясь. Только вперёд.
К вечеру они нашли ручей. Остановились. Наташка промыла Ваньке лицо, перевязала разбитые костяшки его рук полосками от своей рубахи. Он морщился, но не жаловался.
— Прости, — сказал он вдруг.
— За что? — удивилась Наташка.
— Что не справился. Двое на одного — это нечестно.
— Ты справился, — твёрдо сказала она. — Ты дрался как лев.
Я видела.
Он усмехнулся — и поморщился от боли.
— Лев, у которого все рёбра целы? Сомневаюсь.
— Зато живой. — Она взяла его руку, сжала. — А они — нет. У одного нож в плече, второй сбежал. Не скоро сунутся.
— А ты смелая, — сказал он, глядя на неё. — Ножом в спину… Я бы не смог.
— Я бы тоже не смогла, если бы не ты. Если бы они тебя…
Она не договорила. Отвернулась, чтобы он не увидел её слёз.
Ванька молча притянул её к себе, обнял — осторожно, бережно. И она разревелась — в его грудь, в его грязную рубаху, от страха, от боли, от облегчения.
— Всё, — сказал он в её макушку. — Всё прошло. Мы живы.
— Живы, — повторила она.
А Отважный стоял рядом и жевал траву, поглядывая на них умными глазами. И в его взгляде читалось что-то вроде одобрения.
. Продолжение следует
Глава 6