РАССКАЗ. ГЛАВА 6.
Уральские горы они перешли под утро.
Лес кончился, потянулись холмы, поросшие редким кустарником, а потом — равнина.
Широкая, бескрайняя, с полями, перелесками и редкими деревнями. Воздух стал другим — суше, прозрачнее, и небо казалось выше, чем там, за горами.
— Мы на месте, — сказала Наташка, оглядываясь.
— Теперь искать.
Поиски заняли месяц.
Они двигались с востока на восток, заезжая в посёлки, расспрашивая людей. Наташка рассказала об отце и матери, называла их имена, описания, спрашивала у старух, у работников станций, у случайных прохожих
. Ванька нашёл работу — на лесопилке, потом на стройке, потом помогал в кузнице.
Денег хватало на хлеб и на овёс для Отважного.
Но родителей не было.
— Может, не доехали? — шептала Наташка по ночам, глядя в потолок чужой избы.
— Доехали, — успокаивал Ванька. — Ты их найдёшь. Ты упрямая.
Нашла в конце августа.
В маленьком посёлке при железнодорожной станции, где жили ссыльные. Спросила у конвойного — молодого парня с усталыми глазами. Тот посмотрел на неё подозрительно, но она сунула ему в руку последние деньги, и он сказал:
— Слепцовы? Есть такие.
В бараке номер шесть. Только близко не подходите. Не положено.
Наташка не подошла
. Стояла за оградой, смотрела на серый барак с выбитыми окнами. И вдруг увидела мать.
Софья вышла на крыльцо с ведром — похудевшая, седая, в чужом рваном платке.
Наташка узнала бы её из тысячи. Захотелось закричать, побежать, обнять. Но конвойный рядом покачал головой.
— Нельзя, говорю. Увидят — вас обоих посадят.
И родителей накажут.
Она сдержалась. Стояла, вцепившись в плетень, и смотрела, как мать идёт к колонке за водой. Как отец выходит следом — сгорбленный, с седой бородой, но живой.
— Напишите записку, — сказал конвойный.
— Передам.
Она написала дрожащей рукой: «Тятя, мамонька, я жива. Я рядом. Я вас нашла. Ждите. Наталья».
И сунула в руку конвойному вместе с последним пятаком.
Ответ пришёл через три дня. Записка на клочке газеты, карандашом: «Доченька, живы. Ради тебя держимся. Не подходи, опасно. Уезжай. Найдёшь нас — когда всё утихнет. Любим. Мать, отец».
Наташка прочитала, прижала бумажку к губам и заплакала — в первый раз за всё время
. Плакала на плече у Ваньки, а он гладил её по голове и молчал. Потому что слова были не нужны.
Они поселились в деревне в двадцати верстах от посёлка.
Бабка Матрёна, старая, сухонькая, смотрела на них поверх очков, качала головой:
— Беглые, поди? — спросила она прямо.
— Беглые, — не стала врать Наташка.
— Ну и ладно. У меня сына в тридцать седьмом забрали. С тех пор одна.
Живите, коли работать будете.
Они работали.
Ванька плотничал, колол дрова, чинил крыши. Наташка — по хозяйству, в огороде, помогала бабке Матрёне с печью.
Отважного держали в сарае, выпускали по ночам пастись. Конь поправился, шерсть залоснилась, и он снова стал красавцем — серым, статным, с длинной гривой.
— Грех вам жить невенчанными, — ворчала бабка Матрёна, глядя, как они садятся ужинать. — При живом-то боге, как есть — блуд.
Наташка краснела. Ванька отводил глаза.
— Так негде венчаться, бабушка, — отвечал он. — Церкви побиты, попы разбежались.
— А вы тайно. В лесу. Господь везде.
Они думали три дня. Потом Наташка сказала:
— Давай. Не перед людьми — перед Богом. И всё.
Ванька кивнул.
В воскресенье, на рассвете, они ушли в лес. Вдвоём. Без свидетелей. Бабка Матрёна дала им нательный крест — один на двоих, потому что второго не нашлось.
Лес стоял золотой, сентябрьский. Пахло грибами и увядающими травами. Они нашли старую берёзу с раскидистой кроной, встали под ней.
— Я, Наталья Слепцова, беру тебя, Иван… — начала она.
— Кузнецов, — подсказал Ванька. — Я Кузнецов.
— Беру тебя, Иван Кузнецов, в мужья.
Он взял её руки, заглянул в глаза.
— А я, Иван Кузнецов, беру тебя, Наталья Слепцова, в жёны.
Они помолчали. Потом он достал из кармана медное кольцо — выковал сам, в кузнице, тайком от всех. Надел ей на палец. Она улыбнулась сквозь слёзы.
— Теперь ты моя жена, — сказал он.
— А ты — мой муж.
Поцеловались. Берёза роняла жёлтые листья им на плечи. Где-то вдалеке заржал Отважный — будто поздравил.
Первую брачную ночь они провели в маленькой каморке бабки Матрёны. Ванька был бережным, робким — боялся сделать больно. Наташка — смелой, как всегда. Она сама обняла его, притянула к себе, прошептала:
— Не бойся. Я сильная.
И он перестал бояться.
Утром она проснулась от того, что он гладил её по волосам.
— Наташ, — сказал он.
— Мм?
— Я счастливый. Никогда не думал, что буду так счастлив.
— А я думала, — она улыбнулась. — Всегда знала. Просто ты долго догонял.
Он рассмеялся и поцеловал её в макушку.
Их взяли на работу как молодую семью.
Ванька устроился на лесозаготовки — валил лес, вывозил брёвна. Наташка — в столовую, мыть посуду, потом на кухню помогать. Отважный возил брёвна вместе с Ванькой — конь быстро привык к новой работе, но Наташка каждый вечер проверяла его спину, не натёр ли хомут, гладила, шептала ласковые слова.
— Ты у меня не рабочий конь, — говорила она. — Ты — друг. Но придётся потерпеть.
Отважный фыркал и тыкался носом в её ладонь.
Иван решил строить дом.
Не сразу — через год, когда накопили немного денег. Выбрал место на околице, у леса. Рубил сам, по ночам, после работы.
Наташка помогала — подавала брёвна, конопатила щели, месила глину для печи. Бабка Матрёна смотрела, качала головой:
— И кто из вас баба?
-И мужик работяга!
Но в глазах у неё было одобрение.
К осени дом был готов — рубленый, с резными наличниками, с крыльцом на два столба. Маленький, но свой. Наташка повесила на окна занавески, поставила на стол глиняные горшки — и заплакала от счастья.
— Теперь у нас есть дом, — сказала она.
— Теперь есть, — согласился Ванька.
А через месяц Наташка поняла, что беременна.
Сначала не поверила. Прислушивалась к себе, ждала. Потом побежала к бабке Матрёне. Та пощупала живот, кивнула:
— С хлебом, девка. К весне родишь.
Ванька, узнав, сначала побледнел, потом покраснел, потом схватил Наташку на руки и закружил по избе.
— Осторожно! — смеялась она. — Уронишь!
— Не уроню! Никогда не уроню!
Она взяла фамилию мужа. Стала Натальей Кузнецовой. С новым паспортом — документы сделали через бабкины связи, за деньги — смогла навестить родителей.
Уже не тайно, а по записке.
Пришла в посёлок, показала бумаги. Конвойный пропустил — теперь она была не беглая, а жена рабочего, молодая мать.
Родителей выпустили на час. Они встретились в проходной — мать, отец и она.
Софья упала в обморок.
Назар плакал — впервые в жизни Наташка видела отца в слезах.
Сама она не плакала — боялась, что если начнёт, то не остановится.
— Я вас вытащу, — сказала она. — Скоро. Я обещаю.
— Живём, — ответил отец. — И ты живи. Ради внука.
Она не сказала, что это будет внучка. Сама ещё не знала.
Весной, в мае, родилась Ева.
Роды были тяжёлыми — Наташка кричала так, что в избе тряслись стёкла. Ванька сидел на крыльце, закрыв уши, и молился всем богам, которых знал. Бабка Матрёна принимала роды — старая, но руки золотые.
— Тужься, милая! — командовала она. — Ещё раз!
И вот — первый крик. Тоненький, требовательный. Ванька влетел в избу, упал на колени перед печью, где лежала Наташка с маленьким свёртком.
— Девочка, — прошептала она. — Ева.
— Ева, — повторил он, протягивая руки.
Дочка была крошечной, красной, с чёрными волосиками — в отца.
Она сжимала кулачки и морщила носик. Наташка смотрела на неё и чувствовала такое счастье, какое не чувствовала никогда.
Даже когда скакала на Отважном по майскому полю. Даже когда Ванька впервые поцеловал её.
— Здравствуй, дочка, — сказала она. — Мы тебя ждали.
Через десять лет они вернулись домой.
Год был пятьдесят третий.
Сталин умер. Хрущёв объявил амнистию. Ссыльным разрешили вернуться. Наташка получила письмо — от матери: «Дочка, забери нас. Домой хотим».
Они собрались за три дня.
Ванька запряг Отважного — конь был стар, но ещё бодр.
На телегу погрузили нехитрый скарб. Еве было девять — она сидела на сене, болтала ногами и спрашивала:
— Мама, а там, где мы едем, есть речка?
— Есть, — улыбалась Наташка. — И лес. И яблони. И Шурка.
— Кто такая Шурка?
— Моя подруга. Лучшая. Теперь и твоя.
Дорога заняла месяц. Ехали медленно — телега, Отважный, старый, уже не тот, что когда-то летел стрелой.
Но Наташка не гнала. Она смотрела на поля, на леса, на деревни, которые узнавала и не узнавала.
— Домой, — шептала она. — Едем домой.
В родную деревню въехали на рассвете.
Всё было иначе — и в то же время то же. Плетни постарели, избы потемнели. Церковь стояла без креста, но живая. В садах цвели яблони — май был жарким, как тогда, много лет назад.
У дома, где когда-то жили Слепцовы, стояла женщина. Русые волосы с проседью, васильковые глаза — постаревшие, но те самые.
— Шурка, — выдохнула Наташка, спрыгивая с телеги.
— Наташка, — ответила та и улыбнулась — сквозь слёзы.
Они обнялись, как тогда, в лесу. И замерли, прижавшись друг к другу.
— Ты вернулась, — прошептала Шура.
— Вернулась, — ответила Наташка. — Навсегда.
Ванька слез с телеги, помог выйти Еве. Дочка оглядывалась, большими глазами впитывала новое место — сады, траву, старую конюшню, где когда-то стоял Отважный.
— Мама, а где мы будем жить? — спросила она.
— В доме, — ответила Наташка. — Который построим. Сами.
Она обернулась. Позади стоял Отважный — старый, седой, с мудрыми глазами. Он смотрел на неё, будто спрашивал: «Ну что, хозяйка? Доехали?»
— Доехали, — сказала она ему. — Спасибо, родной.
Конь тихо всхрапнул и ткнулся носом в её плечо. И в этом жесте было всё — и прощание с прошлым, и приветствие будущему, и вечная, ничем не сломимая любовь.
А над деревней вставало солнце. И пел жаворонок — так же звонко, как в тот далёкий май, когда две девчонки сидели на плетне и смотрели на мир широко открытыми глазами.
Всё возвращалось на круги своя.
****
Семь лет спустя.
Майское утро пахло яблонями и мёдом.
Наталья Кузнецова стояла на крыльце своего дома — того самого, что построил Ванька своими руками, когда они вернулись. Дом стоял на том же месте, где когда-то была изба Слепцовых. Старую снесли, новую срубили — крепкую, с резными наличниками, с зелёной крышей. Ванька говорил: «Чтобы на века». И Наташка верила.
Она поправила волосы — в них уже серебрилась седина, но коса была всё такой же длинной, тяжёлой. Глаза — серыми, с хитринкой. Только морщинки у глаз прибавились — от смеха, от ветра, от прожитых лет.
— Мам! — крикнула Ева из сада. — Смотри, какая!
Девочка выбежала из-за яблонь, держа в руках пушистого жёлтого цыплёнка. Ей уже шестнадцать — высокая, тонкая, черноволосая, с отцовскими синими глазами. И характером — в мать. Упрямая, смелая, коня боится, но Наташка надеялась — научится.
— Цыплёнка не тискай, — сказала Наташка. — Курица заклюёт.
— Не заклюёт, я её уговорю.
— С курицами не договоришься, — усмехнулась Наташка, спускаясь с крыльца.
За плетнём, через дорогу, стоял дом Шурки. Та вышла на крыльцо — в цветастом платке, с коромыслом на плече. Они виделись каждый день, но всё равно каждый раз улыбались, как после долгой разлуки.
— Шур, иди чай пить! — крикнула Наташка.
— Пироги с вишней!
— Сейчас, — отозвалась та. — Только корову подою.
Родители Наташки — Назар и Софья — жили в соседней избе, которую Ванька поставил через год после возвращения. Назар уже не работал в поле — болела спина, но каждое утро выходил на крыльцо, садился на лавку и смотрел на деревню. Софья хлопотала по хозяйству, ворчала на внучку, что та мало ест, и пекла пироги — такие же, как когда-то, в той, прошлой жизни.
— Слышь, дочка, — сказал Назар, когда Наташка подошла к нему. — Отважный-то твой совсем старый стал. Не встаёт сегодня.
У Наташки кольнуло сердце.
Она пошла в конюшню — новую, просторную, которую Ванька срубил для коня. Отважный лежал на соломе, вытянув ноги, и тяжело дышал. Шерсть его совсем поседела, глаза выцвели, но когда он увидел хозяйку — ожил, забил хвостом, попытался встать.
— Лежи, лежи, родной, — Наташка опустилась рядом, обняла его за шею. — Не надо вставать.
Конь вздохнул, положил голову ей на колени. Она гладила его по морде, по ушам, и слезы текли по щекам — тихо, без всхлипов.
— Спасибо тебе, — шептала она. — За всё спасибо. За жизнь. За свободу. За то, что довёз.
Отважный закрыл глаза и вздохнул в последний раз.
Она сидела с ним до вечера. Потом пришёл Ванька, молча обнял её за плечи, и они вдвоём похоронили коня под старой берёзой на краю поля — там, где он когда-то любил пастись.
Наташка поставила на могилку простой деревянный крест. И написала на дощечке углём: «Отважный. Друг».
Ева пришла с цветами — полевыми ромашками, положила на холмик.
— Мам, он был хороший?
— Лучший, — ответила Наташка.
— Тебе жалко?
— Жалко. Но я его никогда не забуду. И он меня — тоже.
Ванька обнял их обеих — жену и дочь. И они постояли так, втроём, под майским небом, где пел жаворонок.
. Конец.