Эта огромная черная махина стояла у левого берега Камы почти бесшумно.
Но по ночам из-под толстых досок, забитых гвоздями, начинался жуткий, глухой стук — стучали изнутри.
Стук я услышал ночью, сквозь сон. Глухой, ровный, будто кто-то бил изнутри по гнилому борту черенком лопаты.
Караулка, где я тогда ночевал, стояла в двух шагах от воды. Спать мне приходилось на полу, на овчине, которая пахла рыбьими потрохами и холодной солью. Свою лавочку я закрыл ещё в июле, а дома, в избе на Горке, детей кормила тёща — репой да жмыхом. Я нанялся сторожить чужой лес у пристани Бочкарёвых. Платили мукой, по фунту в день, и то не всегда.
Стук был оттуда, с воды. Я натянул сапоги, накинул тулуп и вышел.
Осень восемнадцатого в Сарапуле стояла злая. Днём моросил дождь, а к ночам схватывало лужи тонким стеклом. Кама казалась чёрной, почти без блеска, и баржа у левого берега лежала на ней длинным куском сажи. Её привели накануне. Два буксира подвели её к затону ещё засветло, и я видел, как на берег сошли люди в фуражках с георгиевской лентой. Наши, из Народной армии, как их тогда звали. Комучёвцы. С ними был офицер в шинели с красной выпушкой, а ещё двое — в серо-зелёном сукне. Про этих на пристани шептали: чехи. Чехов у нас боялись больше своих.
Так вот. Я стоял на мокрых мостках, слушал этот стук и всё понимал. Стучат не снаружи. Стучат изнутри. К утру стук стих.
Часовой на корме грелся у жестяного таза с углями и курил махорку. Я подошёл, протянул ему сухарь — у меня в кармане всегда было два-три, из вчерашних корок. Солдатик кивнул, взял. Был он молоденький, лет восемнадцати, с обветренными губами, которые никак не смыкались.
– Кто там у вас, служивый? – спросил я как можно тише.
Он посмотрел в сторону, сплюнул.
– Ижевские. Воткинские. Большевики ихние. И бабы ихние.
Я не стал переспрашивать. С августа в Ижевске и Воткинске рабочие поднялись против Советов, и тех рабочих, что были, наоборот, за Советы, вылавливали и куда-то увозили. Видно, куда-то — это к нам. На воду.
– Живые ещё? – спросил я.
Солдатик сплюнул второй раз.
– Живые. Пока.
Я вернулся в караулку. На душе было мерзко, как после прогорклого масла. Баржа стояла у нас три дня. За эти три дня я узнал про неё больше, чем хотел.
Рассказывал Петя-водолив, мой сосед с Горки, которого взяли подсобником — подтаскивать часовым воду в вёдрах. Он заглядывал в щели люков и видел, что внутри. Говорил шёпотом, косясь в сторону:
– Тихон Лексеич, лучше бы я того не видал. Сидят в темноте, на своих же нечистотах. Баба одна попросила воды, а казак её прикладом в зубы. Просто так, не за дело. Я ей потом через щель фляжку сунул, когда тот отошёл. Она руку мою облизала. Как собака, Лексеич.
Петя был мужик крепкий, а тут у него губы дрожали. Я спросил, сколько их там. Он сказал — много. Человек пятьсот, а может, и шестьсот. Трюм длинный, набили плотно. Палубные доски приколотили гвоздями, оставили один люк — для кормёжки. Ту кормёжку приносили через раз.
На второй день к барже подъехал господин в очках, в пальто с барашковым воротником. Говорил с офицером, тыкал пальцем в бумаги. Я стоял неподалёку, за бочками, и услышал кусок:
– ...по соглашению с союзной миссией... надлежит передать ижевский завод... списки при сём...
Союзной миссией у нас звали всех сразу: и чехов, и англичан. Англичан я в Сарапуле своими глазами не видел. Но слухи шли: будто в Вятке и в Архангельске сидят ихние офицеры и будто это они затеяли всю кутерьму против красных. Пули нам в голову пускали, конечно, не они. Пули пускали русские. А вот за чей счёт отливались эти пули, знает только Бог и бухгалтер.
Господин в очках пробыл недолго и уехал обратно в город, в пролётке. К вечеру того же дня к барже подвели ещё десятка три человек. Пеших, со связанными за спиной руками. Мужики в рабочих блузах, две женщины. Одного я узнал. Гришка Сафонов, рабочий с оружейного. Я помнил его ещё мальчишкой: он приходил ко мне в лавку за леденцами на копейку. Теперь у него была разбитая бровь и чёрная борода. Он меня тоже узнал. Посмотрел. Ничего не сказал, только губы сжал.
Я стоял за бочками и не вышел. Объясниться мне нечем. Ничего я сделать не мог. Но с тех пор, если я сегодня молчу, когда надо сказать, — я вспоминаю Гришкин взгляд. Он у меня застрял в глазах накрепко, как заноза под ногтем.
Ночью третьего дня с баржи прозвучал выстрел. Один, сухой, короткий. Потом тишина. Потом два — уже в воздух, с палубы, для острастки. Я лежал на овчине и слышал, как у меня самого стучит в груди. Ни спать, ни встать.
Утром я увидел, как с баржи сносили на берег что-то длинное, завёрнутое в рогожу. Сносили в четыре руки, без спешки. Положили за поленницу и присыпали соломой. На погост такой груз у них в обычае не было. Петя-водолив в то утро на работу не пришёл. Я сходил к нему. Он сидел на лавке, белый как стена, и держал в руках свою фляжку. Ту самую. Часовой вернул ему её вчера, когда отвернулся на минуту. Пустую.
– Я, Лексеич, больше туда не пойду. Хоть стреляйте.
Я его понял.
На четвёртый день баржу увели. Буксиры развернулись, дали короткий гудок, и она медленно поползла вверх по Каме, в сторону Гольян. Это я уже потом узнал — что её отвели в гольянский затон, что там её прятали, что там держали до самой середины октября. А потом пришли с низу красные мониторы, сбили охрану и разбили цепи на люках.
Рассказывал мне про это мой племянник Митька, он служил на пароходе. Говорил: вышли из баржи не люди, а тени. Женщины в одних рубахах, мужики без сапог. Многие идти уже не могли, их выносили. Сколько было живых, он сам не считал, но слышал: человек четыреста. Значит, двести, а может, и больше за те недели остались в затоне навсегда.
Я ни на чьей стороне тогда не был. Я был на стороне своей тёщи с её репой и своих троих детей. Красные приходили и забирали хлеб. Белые приходили и забирали хлеб. Чехи смотрели на всех нас, как скотник на телят. Я всех боялся одинаково.
Но вот что я понял той осенью на мокрых досках сарапульской пристани.
Когда начальники больших кабинетов в Самаре, в Омске и, говорят, в Лондоне договариваются между собой — кому какой завод, кому чья дорога, кому чья революция, — итогом их подписей становится не цифра в отчёте. Итогом становится длинная чёрная коробка на воде, заколоченная сверху гвоздями. И стук изнутри по гнилому борту.
Этот стук я слышу до сих пор. Особенно когда осенью встаю ночью попить воды, и за окном шуршит дождь, и кажется, что Кама где-то совсем близко — тёмная, почти чёрная, без блеска.
Историческая справка: «Баржи смерти» Прикамья
В августе–ноябре 1918 года в Прикамье шли бои, связанные с Ижевско-Воткинским восстанием — выступлением рабочих Ижевского и Воткинского заводов против советской власти. Восстание поддерживалось Комучем (Комитетом членов Учредительного собрания в Самаре) и опиралось на общую военно-политическую поддержку Антанты на востоке России: Чехословацкого корпуса, а через него и миссий Англии, Франции, США, рассчитывавших на восстановление антигерманского Восточного фронта.
В этот период повстанцами использовалась баржа, в трюме которой содержались пленные рабочие-большевики, красноармейцы и сочувствующие советской власти — в том числе с семьями. Судно удерживалось в Гольянском затоне на Каме, ниже Сарапула. По разным оценкам, в трюме находилось от 400 до 600 человек. Условия были крайне тяжёлыми: голод, холод, побои, единичные расстрелы, высокая смертность.
17 октября 1918 года (по новому стилю) корабли Волжской военной флотилии под общим командованием Ф. Ф. Раскольникова и при непосредственном участии комиссара флотилии Н. Г. Маркина освободили баржу у Гольян. Точное число выживших в источниках расходится; чаще всего называется цифра около 400 человек.
Важный контекст: «баржи смерти» как форма плавучей тюрьмы использовались в Гражданской войне обеими сторонами. Аналогичные случаи фиксировались и у красных (наиболее известен эпизод под Свияжском и истории в низовьях Волги). Вопрос о масштабах и ответственности остаётся предметом исторической дискуссии.
Источники: Материалы по Волжской военной флотилии на militera.lib.ru
- Статьи «Ижевско-Воткинское восстание» и «Волжская военная флотилия» в «Большой российской энциклопедии» (bigenc.ru)
- Публикации документов Гражданской войны на vostlit.info
Примечание: Тихон Перминов, сарапульский мещанин — персонаж вымышленный. Конкретные сцены его разговоров с часовым, Петей-водоливом и встречи с Сафоновым также вымышлены, но соответствуют реалиям эпохи и свидетельствам освобождённых узников, зафиксированным в материалах следствия и мемуарах 1920-х годов.