Жернова Эпох

Только те, кто стоял рядом с цесаревичем в залах Букингемского дворца, знают истинную причину английской ненависти к нам под Севастополем. Первый еще невидимый выстрел этой войны прозвучал за 15 лет до Крыма, когда мы по приказу государя спешно бросили юную королеву. Первое, что я услышал, войдя за цесаревичем в зал Сент-Джеймсского дворца, был скрип паркета. Наши сапоги в тишине выдавали нас с головой. Англичане умеют ходить бесшумно, как кошки в чулане. Мы нет. Я помню это, будто вчера. Май 1839, Лондон, дым из тысяч каминов стоит над крышами даже в ясный день...

За 25 рублей в месяц от меня требовалось только одно — ровно тянуть линии рейсфедером и не задавать лишних вопросов. Но весной 1896 года в конторе инженера Бари мне на стол легла задача, которая на первый взгляд казалась издевательством над законами физики. Запах мазута я с тех пор узнаю за версту. Он въелся в манжеты моей рубашки, в волосы, в страницы чертёжного журнала, и как я ни мылся, всё равно приносил его с собой домой на Мясницкую. Я помню это, будто вчера. Весна 1896, Москва, второй этаж дома на Мясницкой, контора инженера Бари...

Вместо трагедии я стал свидетелем невозможного: странный щелкающий ящик и простая проволока вырвали из верной смерти 27 человек, заставив финских рыбаков гадать, кто же донес русским об их беде. На крыше рыбацкого сарая, что на южном берегу Гогланда, поставили дощатый шест с перекладиной, будто рогатину. Ставили чужие, в очках и чёрных пальто, а первый, кто увидел с нашего трапа, был сигнальщик Гурьев. Он перекрестился. Мы, матросы, редко думаем о великом. Великое у нас прибрано по полкам: тут устав, тут приказ, тут чарка по норме...

Мало кто знает, что Наполеон планировал уничтожить Россию без единого выстрела — просто обрушив нашу экономику идеальными фальшивками. Я был тем человеком из тайной канцелярии, чья внимательность должна была спасти страну от финансового краха. Бумага была идеальной на ощупь. Плотная, с правильным треском, с той самой водянистой прожилкой, что тянется наискось через весь лист ассигнации. Я переворачивал её у лампы и не находил ни единой зацепки. Двадцатипятирублёвая. Наша. Только что вышедшая из-под...

Проверьте, насколько хорошо вы знаете биографии тех, кто сначала защищал родину, а потом стал легендой советского кинематографа. В июне 1941 года привычная жизнь миллионов людей разделилась на до и после. Студенты театральных училищ, начинающие артисты и уже состоявшиеся мастера сцены массово брали в руки оружие. Они меняли сценические костюмы на солдатские шинели, а вместо заучивания ролей осваивали устройство зенитных орудий, танков и пулемётов. Многие из тех, чьи лица позже будут не сходить с советских экранов, прошли через самые страшные сражения той эпохи...

В декабре 1899 года лучшая пехота Британской империи шла в бой под звуки волынок, готовясь к классическому красивому сражению. Они не знали, что в окопах у подножия их молча ждут обычные мужики с лопатами и дальнобойными «маузерами», готовые переписать правила войны. Сухой треск маузеров я услышал раньше, чем увидел британцев. Звук шёл снизу, из предрассветной мглы, и казался неправильным. Слишком ровным. Слишком деловитым для войны, какую я знал по книгам. Я лежал на бруствере окопа, вырытого бурами у самой подошвы холма Магерсфонтейн, и не понимал одного...

Жандарм защищает простого пролетария от жадного капиталиста — звучит как нелепая выдумка. Но для московских ткачей этот невероятный союз стал реальностью, о которой сегодня почти никто не помнит. Запах хлорки и мокрого ситца в красильне стоял такой, что первые недели я не мог есть. Потом привык. Через пятнадцать лет привык так, что уже не чувствовал, а только замечал, когда ветер с Москвы-реки приносил чужой, чистый воздух. Поймёте меня, наверное, если расскажу, как мы, ткачи Трёхгорки, поверили в полицейского...

Меня тащила по снегу девчонка. Я весил вдвое больше. Снег набивался за воротник при каждом рывке. Меня волокли волоком по полю, и я не понимал, кто и куда, только слышал рваное дыхание над самой моей макушкой. Это было под Касторным, в январе сорок третьего. День пятый или шестой нашего наступления, я уже сбился со счёта. Мы ломили на запад через сугробы по пояс, через сожжённые деревни, через мороз, от которого винтовка прилипала к рукавице. Меня срезало пулемётной очередью на выходе из лощины...

Сапоги хлюпали в тёплой грязи, и эта тёплость казалась мне самой неправильной вещью на свете. Декабрь, а вода под ногами парная, как в бане у дядьки в Делфте. Мы шли цепью через рисовое поле. Светало медленно, по-тропически, будто кто-то вкручивал лампу. Где-то в Равагеде закричал петух. Я подумал: сейчас они нас услышат и разбегутся. Они не разбежались. Меня зовут Питер ван дер Молен. Тогда, в декабре сорок седьмого, мне был двадцать один год, и на рукаве у меня была эмблема Седьмой пехотной. Я попал на Яву в составе того, что у нас дома называли «полицейской акцией»...

Он смешил весь полк. А потом шёл в траншею с финкой. Алёша Смирнов, лето сорок четвёртого. Гармошка у него была трофейная, с перламутровыми кнопками и шипом в правом боку. Дышала, будто после ранения: воздух сочился вхолостую, но Алёша этого будто не замечал. Я заряжал ему миномёт. Полковой, стодвадцатимиллиметровый. Мина в нём весит шестнадцать килограммов, и к концу руки становятся чужими. Расчёт у нас был пятеро. Алёша командир, старший сержант. Толстый, с круглым добрым лицом и маленькими глазами...

Екатерина Великая переписывалась с Вольтером и побеждала империи, но до дрожи боялась одного больного юношу, которого прятали от мира. Барабан ударил в третьем часу ночи, когда я только-только прикрыл глаза. Крючок на вороте не застёгивался, пальцы от сна были ватные, и я выскочил из кордегардии на двор крепости, поправляя ремень уже на бегу. Над Ладогой стояла белая июльская ночь. Света хватало, чтобы разглядеть всё. А разглядеть было что. Наш же подпоручик, Василий Яковлевич Мирович, стоял посреди двора с манифестом в руке и кричал, чтобы мы признали государя Иоанна Антоновича...

Эта огромная черная махина стояла у левого берега Камы почти бесшумно. Но по ночам из-под толстых досок, забитых гвоздями, начинался жуткий, глухой стук — стучали изнутри. Стук я услышал ночью, сквозь сон. Глухой, ровный, будто кто-то бил изнутри по гнилому борту черенком лопаты. Караулка, где я тогда ночевал, стояла в двух шагах от воды. Спать мне приходилось на полу, на овчине, которая пахла рыбьими потрохами и холодной солью. Свою лавочку я закрыл ещё в июле, а дома, в избе на Горке, детей кормила тёща — репой да жмыхом...