Жернова Эпох

Тихий шелест тасованной колоды и стук золотых империалов по зелёному сукну. Эти два звука я слышу каждую ночь вот уже тридцать лет, хотя давно оглох на левое ухо. Меня зовут Павел Нащокин. Вернее, звали. Сейчас я старик, доживающий век в московском доме, который тоже когда-то проиграл и каким-то чудом выкупил обратно. Но рассказать я хочу не о себе. Я хочу рассказать о том вечере в Английском клубе, когда Александр Сергеевич Пушкин положил на карточный стол рукопись, которую сегодня знает вся Россия...

Половица под левой ногой графа скрипнула так громко, что я чуть не выронил фонарь. Этот звук до сих пор стоит у меня в ушах, хотя прошло уже двадцать лет. Меня зовут Филипп Грунин. Я служил кучером при Льве Николаевиче Толстом последние шесть лет его жизни. В ту ночь, с двадцать седьмого на двадцать восьмое октября тысяча девятьсот десятого года, он разбудил меня в четвёртом часу. Стоял надо мной в темноте, в пальто поверх ночной рубахи, и шептал так быстро, что я спросонок не разобрал ни слова. — Запрягай...

Вибрация прошла через всё тело раньше, чем я услышал звук. Глухой, утробный удар снизу подбросил многотонный стальной корабль так легко, словно это была сухая щепка на речной отмели. Меня зовут Степан Рыков. Мне было двадцать два, я служил матросом трюмной команды на линкоре «Новороссийск», и в ту ночь на двадцать девятое октября пятьдесят пятого года я должен был умереть. Но не умер. А шестьсот с лишним моих товарищей — умерли. И я сорок лет пытаюсь понять, почему выжил именно я. Начну с того, что помню точно...

Его ладонь была сухой и тёплой. Моя — мокрой, и я до сих пор не могу себе этого простить. Меня зовут Павел Горшенин. В январе шестьдесят четвёртого мне было двадцать шесть, я носил звание младшего лейтенанта и работал в МУРе меньше двух лет. Когда нас подняли по тревоге и отправили в Казань, я даже обрадовался. Командировка. Настоящее дело. Я ещё не понимал, что именно нам предстоит. В отделе его называли «Мосгаз». Так он представлялся жертвам. Стучал в дверь, говорил, что пришёл проверить газовое оборудование...

Трос врезался в плечи так, что я чувствовал каждое ребро. Ветер на высоте семидесяти метров не дует, он живёт: толкает, отпускает, снова бьёт наотмашь, будто проверяет, крепко ли ты держишься. Меня зовут Степан Ларин. Осенью тридцать пятого мне было двадцать шесть, и я считался одним из лучших верхолазов треста «Стальмонтаж». До Кремля я лазил на трубы заводов, на каркасы строящихся домов, на мачты линий электропередач. Но когда бригадир Фёдорыч сказал, что нас четверых отобрали для особого задания, у меня пересохло во рту...