Жернова Эпох

Парча весила, наверное, пуда полтора. Может, больше. Я не взвешивал, но к третьему часу ожидания в мадридском дворце мне казалось, что на плечи положили мешок с песком и забыли снять. Пот тёк по спине, собирался где-то у пояса и впитывался в рубаху. А Пётр Иванович стоял рядом, в полном посольском облачении, и даже не моргал. Меня зовут Фёдор Тихонов. В тысяча шестьсот шестьдесят седьмом году я служил толмачом при Посольском приказе и был приставлен к стольнику Петру Ивановичу Потёмкину для перевода с испанского...

Бумага промёрзла до состояния стекла. Я грела её дыханием, прижимая к груди, и она оттаивала медленно, покрываясь мелкими каплями, будто плакала вместо меня. Меня зовут Настасья Ильинична Горчакова. Я не княгиня, не графиня, не жена героя. Я компаньонка. Была компаньонкой Екатерины Ивановны Трубецкой в Петербурге, осталась ею и здесь, в Благодатском руднике, куда мы прибыли в феврале тысяча восемьсот двадцать седьмого года. Разница одна: в Петербурге я носила кисейные платья и спала на перине, а здесь натягиваю на себя рогожу и сплю на лавке, застеленной соломой...

Перо весило как ружейный патрон. Я знаю, потому что держал его в руках за минуту до того, как оно изменило Россию. Меня зовут Павел Горчаков, и в феврале тысяча восемьсот шестьдесят первого года я служил младшим писарем в канцелярии Государственного совета. Мне было двадцать шесть лет, и главной моей обязанностью было следить за чернильницами. Звучит смешно. Но в тот день от моих чернильниц зависело больше, чем от иного генерала. Утром 19 февраля (3 марта по новому стилю) меня вызвал статс-секретарь Бутков...

Купола горели так, что резало глаза. Сотни золотых точек на фоне сентябрьского неба, и под ними город, который казался бесконечным. Но на дороге, ведущей к нам от этого города, не было никого. Меня зовут Жюльен Ренар. Второго сентября 1812 года я служил младшим адъютантом при штабе императора и стоял в двадцати шагах от него на Поклонной горе. Мне было двадцать шесть лет, и я верил, что этот день станет лучшим в моей жизни. Наполеон приказал остановить авангард около полудня. Мы разбили временный пост на возвышенности, и император вышел из кареты, чтобы посмотреть на Москву...

Фрак первой скрипки я ушивал трижды. Булавками, прямо по живому, за двадцать минут до выхода на сцену. И всё равно он висел на Желудкове так, будто внутри не человек, а палка от швабры. Меня зовут Пётр Галкин, мне сорок один год, и до войны я работал рабочим сцены в Ленинградской филармонии. Таскал пюпитры, двигал рояль, следил за занавесом. Когда началась блокада, филармонию закрыли. Я остался при здании как сторож. Топил печку мебелью из гримёрок, ел столярный клей, пережил две зимы. А в июле сорок второго ко мне пришёл дирижёр Элиасберг и сказал, что мы будем давать концерт...

Гвоздодёр вошёл в дерево с коротким визгом, от которого у меня свело зубы. Не потому что громко. Потому что в этом ящике лежал Рембрандт. Меня зовут Пётр Алексеевич Ростовцев. В тридцатом году мне было тридцать шесть, и я работал хранителем голландской живописи в Государственном Эрмитаже. Я расскажу вам то, о чём не принято было говорить полвека. О том, как мы собственными руками разорили величайший музей страны. Всё началось осенью двадцать восьмого. В кабинете директора появились люди из Наркомторга...

Она лизнула мне перчатку. Тёплым шершавым языком, прямо через брезент. Я почувствовал это так отчётливо, будто между нами не было ничего, ни ткани, ни металла, ни шести часов до старта. Меня зовут Виктор Краснов. Мне было двадцать семь лет, и я работал инженером-испытателем на полигоне Тюра-Там. В ноябре пятьдесят седьмого мне поручили подготовку биологического контейнера для объекта «Спутник-2». Биологический контейнер. Так это называлось в документах. А на деле это был гроб. Маленький, алюминиевый, обшитый теплоизоляцией...

Я до сих пор помню, какой он был на ощупь. Гобелен. Немецкий, ручной работы, с оленями и дубовыми листьями. Когда я снимал его со стены маршальской дачи, пальцы утонули в ворсе, мягком, как мех котёнка. Такие вещи не должны были оказаться в моих руках. Но в январе сорок восьмого я делал то, что мне приказали. Меня зовут Павел Суханов. В сорок восьмом мне было тридцать два, и я служил старшим следователем Министерства государственной безопасности. Звание — майор. Послужной список чистый. Нервы крепкие...

Хрустальная люстра рухнула в половине второго ночи. Я стоял в десяти шагах и видел, как тысячи стеклянных капель разлетелись по паркету Николаевского зала, а через секунду по ним прошлись подкованные матросские сапоги. Меня зовут Павел Энгельгардт. В октябре семнадцатого мне было двадцать лет, и я служил юнкером Михайловского артиллерийского училища. Двадцать пятого октября нас подняли по тревоге и отправили на защиту Зимнего дворца. Защищать, как выяснилось, было почти нечем и почти некому. Но я забегаю вперёд...

Этот стон я слышу до сих пор. Тихий, монотонный, похожий на скулёж раненого зверька. Он не прекращался ни днём, ни ночью, и у меня, военного врача с тридцатилетним стажем, от этого звука тряслись руки. Меня зовут Пётр Фёдоров. Осенью 1912 года я состоял младшим ординатором при лейб-медике Евгении Сергеевиче Боткине и сопровождал царскую семью в Спалу, охотничью резиденцию в Польше. Официально мы ехали на отдых. На деле я вёз с собой чемодан с бинтами, шприцами и морфием, потому что знал: с наследником может случиться что угодно в любую минуту...

Гром ударил над Машуком в ту же секунду, что и выстрел. Два звука слились в один, и я до сих пор не могу разделить их в памяти: где кончилось небо и где началась смерть. Меня зовут Александр Глебов. Я был секундантом на той дуэли. Пятнадцатого июля тысяча восемьсот сорок первого года я держал в руке серебряный полтинник, который решил, кому стрелять первым. И вот уже много лет просыпаюсь от одного и того же вопроса: а если бы монетка легла иначе? Но начну по порядку. Ссора случилась на балу у Верзилиных, за два дня до дуэли...

Снег в то утро был такой белый, что резало глаза. Я помню это точно, потому что подметал дорожку у Нарвских ворот и думал: жалко топтать, красиво лежит. А к полудню этот снег стал бурым, и я больше никогда не смотрел на свежий снег без тошноты. Меня зовут Степан Гущин. В девятьсот пятом мне было тридцать семь, и я служил дворником при доходном доме Фёдорова на Петергофском шоссе, прямо напротив Нарвских ворот. Место бойкое. Извозчики, фабричные, торговки с Путиловского рынка. Я знал в лицо половину Нарвской заставы...