Предыдущая часть:
Марина смотрела на пробирку в его руках, и в её глазах загорелся огонёк надежды. Казалось, этот маленький кусочек пластика и ваты был её билетом в новую, честную жизнь. Она открыла рот и позволила Роману аккуратно провести палочкой по внутренней стороне щеки.
— Ну вот и всё, — сказал он, запечатывая контейнер и убирая его обратно в саквояж. — Теперь осталось только немного подождать.
Он снова сел напротив неё и взял её холодные, всё ещё дрожащие руки в свои.
— Я обещаю вам, Марина, — сказал он тихо, но с такой убеждённостью, что ей захотелось верить каждому его слову, — я никому вас не отдам. Ни вашему подлому мужу, ни его любовнице, ни тем бандитам, которые за ними стоят. Вы стали для нас с Мироном... — он запнулся, подыскивая слова, но не находя их, — вы стали для нас светом в этом тёмном царстве. Единственным светом.
Марина почувствовала, как к горлу подступил тугой, горячий ком, и слёзы снова навернулись на глаза. Она подалась вперёд и, не в силах больше сдерживать переполнявшие её чувства, прижалась губами к его колючей, небритой щеке.
— И вы для меня, — прошептала она, — тоже стали кем-то очень важным.
А в это время Олег сидел на продавленном, скрипучем диване в дешёвом придорожном мотеле, где сдавали комнаты на часы. Желтоватые, с пузырями обои свисали со стен жалкими клочьями, в воздухе стоял стойкий запах сырости, дешёвого табака и чего-то кислого. Он тупо смотрел на экран своего разбитого смартфона, где высвечивался номер Инны. Дверь со скрипом, напоминающим стон, отворилась, и в комнату, брезгливо оглядываясь, вошла она сама, отряхивая полы длинного пальто от налипшей грязи.
— Ну и дыра, — поморщилась Инна, бросая дорогую сумочку на единственный стул у шаткого столика. — Я в таких убогих местах даже в свои студенческие годы не ночевала, когда на стипендию жила. Но у меня есть для тебя новости, и они того стоят.
— Какие ещё новости? — спросил Олег, не поднимая головы.
Инна грациозно, как кошка, опустилась на диван рядом с ним и, достав из сумочки зеркальце, принялась поправлять макияж.
— Я тут подумала, — сказала она задумчиво, — ведь эта твоя мышь не просто так в той глуши прячется. Живёт себе с каким-то мужиком в одном доме, играет в мамочку для его сына, пирожки печёт. А значит, это можно очень ловко обернуть в нашу пользу.
— Каким же это образом? — Олег поднял на неё мутный, ничего не выражающий взгляд.
— А очень просто, — Инна захлопнула зеркальце и посмотрела на него в упор. — Ты ведь должен деньги не кому-нибудь, а людям самого Бориса Корсакова. А это, знаешь ли, очень серьёзный дядя, у которого всё схвачено.
Олег побледнел ещё сильнее, если это вообще было возможно, и болезненно сглотнул.
— Да не трясись ты, как осиновый лист, — Инна похлопала его по колену. — Я позвонила по тому номеру, с которого тебе приходили угрозы, и знаешь, что я им сказала?
— Что? — еле слышно выдохнул Олег, затаив дыхание.
— А сказала я им, что должник, то есть ты, готов отдать всё до последней копейки. Но есть одна маленькая проблема: твоя жена, на которую, по иронии судьбы, оформлены все активы, сбежала от тебя с каким-то любовником в лесную глушь. Прихватив с собой, представь себе, чужого ребёнка и прикидываясь его мамочкой. И дала им точные координаты этой деревушки, где она прячется. Так что пусть корсаковские псы сами с ней разбираются. А если они перестараются и с ней что-нибудь случится — нам же лучше, меньше хлопот.
Олег уставился на свою любовницу с восхищением, почти с благоговением, а затем крепко, с чувством обнял её.
В роскошном, отделанном красным деревом и натуральной кожей офисе Бориса Корсакова царила гнетущая, почти похоронная тишина. Сам бизнесмен сидел за массивным столом, сжимая в руке телефон, и его лицо было серым, землистого оттенка. Глаза метали молнии. Перед ним, вытянувшись по струнке, стоял Глеб Кравцов, начальник его личной службы безопасности — высокий, поджарый мужчина с военной выправкой, короткой стрижкой и холодным, немигающим взглядом.
— Вы слышали? — тихо, почти шёпотом, но с металлическими нотками в голосе произнёс Корсаков. — Та самая любовница этого проходимца Олега, Инна, сегодня звонила моим людям и дала точные координаты. Девочка прячется в какой-то глухой, забытой богом деревне с каким-то фельдшером-отшельником.
— Слышал, Борис Ильич, — кивнул Кравцов, не меняя выражения лица. — Разрешите моим людям немедленно выехать на место. Мы быстро её найдём и выбьем из неё и долг, и признания, и всё, что нужно.
— Долг? — Корсаков с гневом, от которого содрогнулся даже видавший виды Кравцов, ударил ладонью по столу так, что подскочила кофейная чашка. — Какое мне дело до каких-то там жалких миллионов? Мне нужна эта девчонка, живая и невредимая, вы меня понимаете?
Кравцов опустил глаза, пряча выражение.
— Мои лучшие детективы раскопали, что у моей Сонечки была родная сестра-близнец, разлучённая при рождении, — продолжил Корсаков, уже тише, но не менее жёстко. — И эта самая сестра — законная жена этого должника Олега. Я хочу видеть её здесь, в этом кабинете, живой и здоровой. Это приказ. Найдите её, привезите ко мне, и ни один волос не должен упасть с её головы. Вы меня услышали?
— Так точно, — чётко ответил Кравцов, вытянувшись ещё сильнее. — Всё будет сделано в лучшем виде.
Он развернулся и вышел из кабинета, плотно притворив за собой тяжёлую дубовую дверь. Но как только она закрылась, его холодное, непроницаемое лицо исказила злобная, почти звериная гримаса. Он быстрым, почти бесшумным шагом направился в свой кабинет, запер дверь на ключ и достал из сейфа толстое досье на Марину, которое детективы передали Корсакову. Кравцов открыл папку и посмотрел на фотографию. По его спине, несмотря на жару в кабинете, пробежал ледяной, липкий пот.
— Да чтоб тебя! — прошипел он сквозь стиснутые зубы, сжимая край папки так, что побелели костяшки. — Точная копия, как две капли воды, чёрт бы тебя побрал.
В его голове моментально, как наяву, всплыли события полугодовой давности. Софья, её презрительный, полный превосходства взгляд, когда она швырнула ему на стол распечатки счетов: «Ты воруешь у моего отца миллионы, Глеб, и я завтра же всё ему расскажу. Твоя карьера, твоя жизнь, всё это кончится в одночасье» — эти слова до сих пор звенели в его ушах, отдаваясь глухой, пульсирующей болью в висках. Он не мог этого допустить, не имел права. И тогда он сам, собственноручно подрезал тормозные шланги в её машине, зная, что она поедет именно по тому мосту в непогоду. Всё прошло гладко, как по маслу. Дело закрыли, не найдя состава преступления.
А теперь эта Марина. Если Корсаков увидит её своими глазами, если они начнут общаться, если она начнёт задавать вопросы о гибели сестры, то эта девка обязательно докопается до правды. А Корсаков поднимет на ноги все свои старые связи, возобновит расследование, и тогда... тогда Кравцову конец. Корсаков не прощает предательства, это знают все.
«Живой она до босса не доедет, — твёрдо решил Кравцов, закрывая папку и убирая её обратно в сейф. — Не будет этого».
Кравцов достал из кармана пиджака второй, незарегистрированный нигде мобильный телефон, который использовал только для самых конфиденциальных разговоров. Он набрал нужный номер и прижал трубку к уху, ожидая ответа.
— Степан, слушай меня внимательно, — сказал он, понизив голос до едва слышного шёпота. — Адрес у тебя есть, координаты я сбросил. Собирай своих лучших людей и выдвигайтесь прямо сейчас, не мешкая.
— Понял, шеф, — прохрипел в трубке грубый, прокуренный голос. — Берём девку и везём к главному, как договаривались. В целости и сохранности.
— Отмена, — жёстко, не терпящим возражений тоном оборвал его Кравцов. — Планы изменились, причём кардинально. Она не должна доехать до города. Ни она, ни тот мужик, с которым она живёт. Никто.
— И что тогда прикажешь делать? — удивился Степан. — Мы ж готовились к одному, а ты мне другое говоришь.
— В расход, — коротко, без тени сомнения или колебаний бросил Кравцов. — Именно так. Но смотри, чтобы всё было тихо, чисто, без лишнего шума и свидетелей. Устройте несчастный случай. Пусть, например, дом сгорит вместе с ними. Спишешь на замыкание старой проводки или на неисправную печку — они там, в глуши, этим часто страдают. Понял меня, Степан?
— Обижаешь, начальник, — хрипло усмехнулся голос в трубке. — Сделаем в лучшем виде, чисто, как для себя. Не в первый раз.
Ночь опустилась на деревню плотным, непроглядным покрывалом. В доме Романа все давно спали. Марина, утомлённая дневными тревогами и переживаниями, свернулась калачиком на широком диване и провалилась в глубокий, тяжёлый сон без сновидений. Ей снились какие-то обрывки, странные и тревожные картинки: она бежала по тёмному, страшному лесу, а за ней гнались чёрные тени, которые шептали имя Софьи и тянули к ней свои холодные руки.
А вокруг дома, в это время, царила звенящая, неестественная тишина. Лишь изредка эту тишину нарушал слабый, едва уловимый шорох листвы под тяжёлыми, грубыми ботинками. Трое мужчин в тёмных, сливающихся с ночью куртках бесшумно, словно призраки, подбирались к деревянному дому, держась в тени деревьев. Один из них, седой, коренастый, с цепким, холодным взглядом, держал в руках большую пластиковую канистру, из которой доносился резкий, химический запах.
Он сделал короткий, едва заметный жест своим людям. Те быстро, чётко, без единого лишнего звука рассредоточились по периметру и начали обильно поливать бензином деревянные углы дома, крыльцо, поленницу с дровами, приставленную к стене. Резкий, тошнотворный запах топлива мгновенно повис в морозном, прозрачном воздухе.
Седой подошёл к крыльцу, чиркнул зажигалкой и, не колеблясь ни секунды, бросил её в большую лужу бензина, растёкшуюся по доскам.
— Прощайте, голубки, — злобно усмехнулся он, отступая назад.
Пламя взметнулось вверх мгновенно, с жадным, всепожирающим гудением, пожирая сухое, пропитанное временем дерево. Огонь начал стремительно, неумолимо расползаться по стенам, отрезая все пути к отступлению, за считанные секунды превращая уютный дом в пылающую ловушку.
Внутри Роман резко открыл глаза. Его разбудил не шум и не крики, а едкий, удушливый запах гари, который пробивался даже сквозь крепкий сон. Он сел на кровати, закашлялся и увидел, как из-под двери, ведущей в коридор, тянутся густые, сизые ленты дыма, постепенно заполняя комнату.
— Марина! — закричал он, вскакивая на ноги и бросаясь к дивану в гостиной. — Марина, вставай, ради бога! Пожар!
Она подскочила, ничего не понимая спросонья, хлопая глазами и озираясь по сторонам. Комната уже наполнялась дымом, за окном полыхало яркое, багровое зарево, и слышался треск горящих брёвен.
— Роман, что происходит? — испуганно спросила она, прижимая руки к груди.
— Дом горит, быстро, — скомандовал он, хватая её за руку. — Хватай куртку, не теряй ни секунды. Я за Мироном!
Он скрылся в детской и выбежал оттуда через несколько секунд, прижимая к груди завёрнутого в одеяло, громко плачущего сына. Они бросились к входной двери, но путь им преградила сплошная, ревущая стена огня. Крыльцо полыхало так, что жар обжигал лицо и руки даже на расстоянии нескольких метров.
— Назад! — крикнул Роман, разворачиваясь. — В спальню, к окну! Другого выхода нет!
Они вбежали в спальню. Дым становился всё гуще, невыносимее, ел глаза и раздирал горло. Марина задыхалась, из глаз градом текли слёзы. Роман, схватив тяжёлую деревянную табуретку, со всей силы ударил в оконную раму. Стекло с громким, оглушительным звоном разлетелось на тысячи осколков, впустив в комнату струю ледяного, морозного воздуха, которая лишь раззадорила пламя в коридоре.
— Полезай первая! — закричал Роман, подсаживая Марину на подоконник. — Живее!
Она перевалилась через подоконник и, не удержавшись, кубарем выкатилась наружу, больно ударившись плечом о мёрзлую, твёрдую землю.
— Давай Мирона сюда! — закричала она, вскакивая и протягивая руки к окну.
Роман осторожно, но быстро передал ей плачущего, дрожащего от страха сына.
— Держи его крепче, двумя руками! — его голос перекрывал треск горящих брёвен и вой пламени. — Бегите к соседям, быстро, не оглядывайтесь!
— А ты, Роман, давай руку! — в отчаянии закричала Марина, протягивая руку к окну. — Прыгай!
Он упёрся руками о подоконник, собираясь выпрыгнуть следом, но в этот самый момент раздался страшный, леденящий душу треск. Огромная, охваченная огнём потолочная балка, на которой держалась половина крыши, не выдержала жара и с глухим, тяжёлым грохотом рухнула прямо на него, придавив к полу.
— Рома! — закричала Марина так, что у неё, казалось, порвались связки.
Он исчез в клубах чёрного, удушливого дыма и снопах ярких, обжигающих искр. Марина, не помня себя, хотела броситься обратно в горящий дом, вытащить его, спасти любой ценой, но чьи-то сильные, железные руки схватили её за плечи сзади и с силой оттащили в сторону от пылающего здания.
— Стойте, куда вы? Вы что, с ума сошли? — раздался рядом знакомый, молодой голос.
Она обернулась и сквозь пелену слёз и дыма увидела Данилу, стажёра-участкового. Совершая свой ночной обход, он заметил далёкое зарево над лесом и прибежал на помощь, вызвав по рации пожарных.
— Пустите меня, там же Роман! — всхлипывала Марина, вырываясь из его рук. — Он под балку попал, он не может выбраться!
Данила, не раздумывая ни секунды, скинул с плеч тяжёлый бушлат, отдал его Марине и приказал строгим, не терпящим возражений голосом:
— Держите ребёнка крепко и не подходите близко к дому! А я за ним, сейчас.
Он глубоко, насколько мог, вдохнул свежего, морозного воздуха, задержал дыхание и, пригнувшись, нырнул в задымлённый оконный проём. Время для Марины остановилось. Она прижимала к себе громко плачущего, испуганного Мирона, гладила его по голове, что-то шептала, но сама не слышала своих слов. Она молилась всем богам, которых знала и не знала, чтобы Данила успел, чтобы Роман остался жив. Жар от пылающего дома стал таким невыносимым, что плавил снег в радиусе нескольких метров, превращая его в грязную, парящую жижу.
Спустя минуту, которая показалась ей целой вечностью, в оконном проёме показалась фигура полицейского. Он тяжело, надрывно кашлял, его лицо было чёрным от копоти, а на руках виднелись красные, болезненные ожоги. Он тащил на себе обмякшее, безжизненное тело Романа.
Марина бросилась помогать. Вдвоём, с огромным трудом, они вытащили Романа на холодный, мокрый снег и оттащили его подальше от огня. Его лицо и руки были покрыты чёрной, въевшейся копотью, на старой куртке дымились и тлели многочисленные дыры, а на плече зияла страшная, глубокая рана от упавшей балки. Он был без сознания, не подавал никаких признаков жизни, и Марине показалось, что её сердце остановилось вместе с его дыханием.
— Срочно вызывайте скорую! — кричал Данила, пытаясь нащупать пульс на обгоревшей шее фельдшера. — Живой, кажется, но пульс слабый, нитевидный. И надышался он сильно, и ожоги очень серьёзные.
Медики прибыли через полчаса, которые растянулись в бесконечность. Всю долгую дорогу до районной больницы Марина не отпускала руку Романа, сидела рядом с ним в карете скорой помощи, не переставая плакать и что-то шептать, гладить его горячий, воспалённый лоб. Мирон, закутанный в полицейский бушлат Данилы, тихо, по-щенячьи всхлипывал у неё на коленях, уткнувшись лицом в её живот.
На следующее утро в роскошном офисе Корсакова зазвонил внутренний телефон. Глеб Кравцов, предварительно напустив на себя скорбный, озабоченный вид, снял трубку.
— Слушаю, Борис Ильич, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Дело сделано, — доложил по второму каналу связи голос Степана. — Дом выгорел дотла, как ты и просил. Жалко только, что мы не смогли проверить, кто там внутри, слишком жарко было.
Кравцов с огромным трудом подавил вздох облегчения, который чуть не вырвался наружу.
— Понял, — коротко бросил он. — Отдыхайте пока, но будьте на связи.
Он положил трубку, выждал пару минут, чтобы успокоиться, а затем направился в кабинет Корсакова.
— Борис Ильич, — склонив голову и стараясь не смотреть начальнику в глаза, произнёс он скорбным голосом. — У меня очень плохие новости, прошу вас, сохраняйте спокойствие.
— Что случилось, Глеб? — насторожился Корсаков, откладывая документы.
— Мои люди прибыли в ту деревню, но, к сожалению, опоздали всего на несколько часов, — продолжил Кравцов, изображая глубокое сожаление. — Дом, где, по нашим данным, скрывалась Марина, сгорел дотла. Местная полиция, предварительно, считает причиной неисправную печь или короткое замыкание старой проводки. Тел пока не нашли, пожар был очень сильный. Но, боюсь, шансов, что кто-то выжил, практически нет.
Корсаков тяжело, будто под ним подкосились ноги, опустился в своё кожаное кресло и закрыл лицо руками. Он сидел так несколько долгих, мучительных минут, не произнося ни слова.
— Неужели я потерял её снова? — прошептал он глухо, почти беззвучно. — Свою вторую девочку, даже не успев увидеть?
Продолжение: