Предыдущая часть:
В один из вечеров, уложив Мирона спать и тихо притворив за собой дверь детской, взрослые вышли на крыльцо, завернувшись в пледы. На небе, таком огромном и чёрном, мерцали крупные, яркие звёзды, какие можно увидеть только вдали от городских огней и суеты.
— Знаете, — тихо начала Марина, глядя в непроглядную темень леса, которая теперь не казалась ей такой страшной. — Я ведь думала, что по-настоящему люблю Олега. Старалась быть ему хорошей, послушной женой, готовила, убирала, терпела его вечные отлучки. А он просто взял и бросил меня на растерзание, как ненужную вещь. До сих пор не могу в себя прийти от того, как легко он это сделал.
Роман молчал, но потом осторожно, словно боясь спугнуть, накрыл её руку своей широкой, тёплой ладонью.
— Человек познаётся в беде, Марина, — тихо сказал он, не глядя на неё. — Это прописная истина, но от этого она не становится менее правдивой. Ваш муж оказался трусом. Но, возможно, это даже к лучшему. Иначе вы никогда бы не оказались здесь, в этом доме, в этой глуши.
Марина посмотрела на него, и в тусклом, мерцающем свете луны его лицо уже не казалось ей таким суровым и чужим.
— А вы скучаете по ней? — спросила она, хотя ответ знала заранее.
Роман тяжело вздохнул и медленно убрал руку, словно передумал или испугался собственного порыва.
— Скучаю, — признался он честно. — Но знаете, что самое страшное? Последние несколько месяцев перед той аварией мы сильно отдалились друг от друга. Софья начала тосковать по городу, по своей привычной светской жизни, по вечеринкам и дорогим вещам. Мы стали часто ссориться по пустякам. Я любил её, безумно любил, но, наверное, мы оказались слишком разными людьми. И когда она погибла, меня почти с ума свело не столько горе, сколько чувство вины. Я всё думал: что, если бы я не злился на неё, не устраивал сцен ревности, не требовал остаться дома? Может быть, она не поехала бы в ту проклятую метель.
— Нет, Роман, это не ваша вина, — Марина мягко, но уверенно коснулась его плеча, чувствуя, как он напряжён. — Ни один человек не может нести ответственность за чужой выбор.
Он повернулся к ней, и в этот момент их лица оказались совсем близко. Роман смотрел на неё пристально, изучающе, будто видел впервые.
— Вы так сильно похожи на неё внешне, — прошептал он, почти не размыкая губ. — Но внутри вы — совершенно другой человек. Совсем другой. В вас столько тепла, столько света, столько искренней заботы. Я вижу, как вы возитесь с Мироном, как хлопочете по дому, как переживаете за меня, и мне становится страшно.
— Чего именно? — шёпотом спросила Марина, затаив дыхание.
— Момента, когда вам придётся уехать, — признался Роман, и в его глазах мелькнула такая боль, что у неё сжалось сердце. — Я боюсь снова остаться один.
Марина опустила глаза, не в силах выдержать его взгляда.
— Ну, рано или поздно мне всё равно придётся вернуться в город, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал рассудительно. — Я не могу вечно прятаться по чужим домам. Нужно будет разобраться с этой ужасной ситуацией, нанять адвоката, подать на развод, чтобы не отвечать за чужие долги.
— Я вам помогу, — твёрдо, не допуская возражений, сказал Роман. — У меня остались кое-какие связи в городе, старые друзья, коллеги, которые не дадут вас в обиду. Я не позволю вашему мужу повесить на вас свои долги. Сделаю всё, что в моих силах, и даже больше.
— Правда? — Марина подняла на него глаза, в которых блестели слёзы благодарности. — Вы серьёзно?
— Абсолютно, — кивнул он. — Слово даю.
Роман снова посмотрел ей прямо в глаза, и в этот самый момент между ними повисло то самое напряжение, которое неизбежно возникает, когда два по-настоящему одиноких человека вдруг находят друг в друге не просто собеседника, а настоящее спасение от одиночества. Он медленно потянулся к ней, его лицо приближалось, и вдруг из детской комнаты раздался громкий, надрывный плач Мирона. Мальчик что-то громко выкрикивал во сне, звал маму.
Чары момента мгновенно рассеялись, как утренний туман под лучами солнца. Марина вскочила на ноги, отстраняясь от Романа.
— Кажется, ему снова приснился кошмар, — тихо сказала она, уже направляясь к двери. — Я пойду, успокою его.
Она поспешно скрылась в доме, оставив дверь слегка приоткрытой. Роман остался на крыльце один, глядя вслед её удаляющейся фигуре. Он мысленно ругал себя за несдержанность, за то, что позволил чувствам взять верх над разумом. Но, несмотря на это, на его губах впервые за последние полгода играла лёгкая, едва заметная улыбка.
Тем временем в городе обстановка накалялась с каждым часом. Олег нервно мерил шагами просторную гостиную своей квартиры, то и дело сжимая и разжимая кулаки. Шёлковая рубашка прилипла к вспотевшей спине, на лбу выступили крупные капли пота, хотя в комнате было прохладно.
— Как сквозь землю провалилась, — бормотал он, обращаясь скорее к самому себе, чем к сидящей на диване Инне. — Ни следа, ни зацепки, ничего. А если до пятницы у меня не будет на руках бумаг с её подписью, эти люди меня просто закопают где-нибудь в лесу. Ты даже не представляешь, с кем я связался, Инна. Это не просто бандиты с улицы, это серьёзные люди, у них везде свои люди.
Инна, которая лениво перелистывала глянцевый журнал, не отрывая взгляда от глянцевых картинок, наконец отложила его в сторону и грациозно потянулась, словно сытая кошка.
— Олег, ну что ты паникуешь раньше времени, как ребёнок? — сказала она спокойным, почти мурлыкающим голосом. — Ты же бизнесмен, у тебя мозги должны работать круглосуточно, без выходных. Нет подписи твоей благоверной — значит, нужно сделать так, чтобы эта подпись была не нужна.
Олег резко обернулся и уставился на любовницу тяжёлым, подозрительным взглядом.
— Ты о чём сейчас говоришь? — спросил он, нахмурившись. — Как можно законно продать имущество или переписать активы без согласия собственницы, объясни мне как юристу?
— Очень просто, — Инна поднялась с дивана, неторопливо подошла к нему и, обвив его шею руками, заглянула в глаза с хитрой, довольной улыбкой. — Можно заявить в полицию о её безвестном исчезновении. Скажем, ушла из дома после крупной ссоры, была в глубокой депрессии, оставила предсмертную записку. А потом мы найдём нужных людей, подкупим кого следует в морге, чтобы они «нашли» какое-нибудь подходящее неопознанное тело, желательно изменённое до неузнаваемости, чтобы экспертиза была затруднена. А ты, как безутешный вдовец, торжественно опознаешь в нём свою любимую, горячо любимую жену.
Олег замер. Его глаза расширились, и в них медленно, словно разгорающийся огонь, начал проявляться нездоровый, лихорадочный блеск. Он сглотнул и облизал пересохшие губы.
— Признать её умершей... — медленно проговорил он, словно пробуя эту мысль на вкус. — Вдовцу, по закону, переходит всё имущество. Никаких подписей, никаких хождений по инстанциям, никаких следов. Инна, ты... ты просто гений.
— Я знаю, милый, — она самодовольно улыбнулась и поправила выбившуюся прядь волос. — Предоставь всю организацию мне. У меня есть нужные знакомства в нужных местах. Но для начала хорошо бы понять, куда именно сбежала эта трусливая мышь. Я позвоню своему человечку в сотовой компании, он за небольшую плату пробьёт биллинг её телефона и скажет, где она была в последний раз.
Олег с огромным облегчением выдохнул, чувствуя, как гора сваливается с плеч. Но он даже не догадывался о самом главном: кредиторы, которые требовали с него долг, были отнюдь не простыми бандитами-одиночками. Они были лишь маленькими пешками на огромной, тщательно продуманной шахматной доске, которой управлял один из самых влиятельных, богатых и скрытных теневых бизнесменов региона — Борис Ильич Корсаков. Тот самый человек, который много лет назад, по счастливой случайности, удочерил из детского дома маленькую девочку-сиротку по имени Софья.
В то же самое время на другом конце города, в полумраке роскошного кабинета, отделанного красным деревом и дорогой кожей, Борис Ильич сидел в глубоком массивном кресле. Напротив него, вытянувшись по струнке и боясь лишний раз вздохнуть, стоял частный детектив в строгом костюме.
— Докладывай, — глухо, почти безэмоционально произнёс Корсаков, не отрывая взгляда от фотографии улыбающейся Софьи, стоявшей на столе в серебряной рамке. — Что удалось раскопать?
— Борис Ильич, информация, которую вы поручили проверить, подтвердилась полностью, — сыщик нервно сглотнул и протянул начальнику толстую папку, перевязанную тесёмкой. — Ваша приёмная дочь, Софья, перед самой своей трагической гибелью действительно несколько раз посещала архив детского дома, а затем и роддом в соседней области. Причём делала это втайне от всех, даже от вас.
— И что же она там искала? — Корсаков подался вперёд, его глаза сузились, став похожими на две узкие щёлки. — Говори правду, не юли.
— Мы подняли старые архивные связи и нашли акушерку, которая принимала те самые роды, — продолжил детектив, стараясь говорить тихо, но внятно. — Биологическая мать Софьи, Надежда Васильевна, родила не одного ребёнка, а двойняшек. Двух девочек. Роды были тяжёлыми, почти критическими. Врач, который тогда заведовал родильным отделением, провернул преступную схему. Он сообщил убитым горем родителям, что одна из девочек родилась слишком слабой, недоношенной и, к сожалению, не выжила.
Корсаков резко подался вперёд, его лицо покрылось красными пятнами, а кулаки сжались так, что побелели костяшки.
— Не выжила? — переспросил он тихо, но в этом тихом голосе чувствовалась огромная, сдерживаемая сила.
— Хотя на самом деле девочка была абсолютно здорова, — кивнул сыщик, не поднимая глаз. — Из-за халатности, а скорее всего, из-за банальной взятки, младенца оформили как отказницу и немедленно перевели в дом малютки, откуда вы, спустя несколько месяцев, её и забрали. Настоящие, биологические родители так и ушли из жизни, до самого конца не узнав, что их вторая дочь жива и растёт в богатстве и достатке. Софья, должно быть, случайно выяснила это незадолго до своей смерти. Узнала, что у неё есть родная сестра-близнец.
— Как зовут вторую девочку? — спросил Корсаков, сжимая кулаки так, что дорогой карандаш в его руке с треском переломился пополам.
— Корсакова Марина Андреевна, — чётко произнёс детектив, сверившись с записями в папке. — В замужестве она взяла фамилию мужа — Олега, того самого коммерсанта, который задолжал вашим структурам солидную сумму.
Борис Ильич тяжело, с кряхтеньем, словно ему было под сто лет, поднялся из кресла и медленно подошёл к окну. Он смотрел на ночной город, на миллионы огней, но видел перед собой совсем другую картину.
— Моя Сонечка всегда была очень умной, проницательной девочкой, — сказал он, не оборачиваясь. — И я уверен: та авария на мосту, в которую она попала, — отнюдь не случайность. Кто-то очень не хотел, чтобы она раскопала эту тайну. А эта Марина... — он замолчал на секунду, собираясь с мыслями, — эта Марина теперь — ключ ко всему. Найдите её немедленно. Живой и невредимой. Привезите её ко мне. Это приказ.
На следующее утро Роман уехал на дальний кордон — у пожилого лесника, с которым они дружили много лет, снова прихватило сердце, и требовалась срочная помощь. Марина осталась в доме одна с Мироном. Она как раз закончила мыть посуду после завтрака и собиралась замесить тесто для пирожков, когда в дверь настойчиво, громко постучали.
Марина замерла, прижимая руки к груди. Сердце испуганно забилось где-то в горле. «Неужели Олег или те страшные люди из пекарни всё-таки нашли меня?» — промелькнула паническая мысль. Она на цыпочках, стараясь не шуметь, подошла к двери и осторожно заглянула в маленькое запылённое окошко.
На крыльце, переминаясь с ноги на ногу и ёжась от холода, стоял молодой парень в форме сотрудника полиции — с открытым, почти мальчишеским лицом, ямочками на щеках и слегка растерянным, даже испуганным видом. Марина с облегчением выдохнула — по крайней мере, это не бандиты — и приоткрыла дверь, пропуская внутрь струю морозного воздуха.
— Здравствуйте, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Вы к Роману? А его сейчас нет дома, он на вызове уехал. Если что-то срочное, я могу передать.
Парень поднял на неё глаза, и в ту же секунду его лицо резко изменилось. Он побледнел так, что даже веснушки стали заметнее, и сделал шаг назад, словно перед ним возникло привидение. Толстая папка, которую он держал под мышкой, с громким шлепком упала на дощатый пол крыльца, и бумаги рассыпались по снегу.
— Софья Аркадьевна... — прошептал он побелевшими, дрожащими губами, глядя на неё расширенными от неподдельного ужаса глазами. — Господи... вы же... вы же погибли полгода назад! Я своими глазами видел протокол!
— Ох, господи, да успокойтесь вы, пожалуйста, — Марина поспешно распахнула дверь пошире и шагнула в сторону, пропуская его внутрь. — Заходите скорее в дом, замёрзнете совсем на сквозняке. Я не Софья, меня зовут Марина. Всё хорошо, я живая, не призрак.
Полицейский неуверенно, словно ступая по минному полю, переступил порог и остановился посреди прихожей, не сводя с неё безумного, полного неверия взгляда.
— Как это — не Софья? — переспросил он хрипло, сглатывая. — Я же вас... ну, то есть её... на фотографиях в деле видел. Вылитая копия. Даже родинка над губой.
— Присядьте, — Марина указала ему на стул у стола и налила из кувшина стакан холодной воды. — Выпейте воды, успокойтесь, а потом я всё вам объясню. Как к вам обращаться?
— Младший лейтенант Савельев, Данила Дмитриевич, — представился парень, снимая фуражку и проводя рукой по вспотевшему лбу. — Стажёр я ещё, можно сказать. Местный участковый, недавно после училища сюда распределили. А вы, извините, кем Роману Николаевичу приходитесь?
Марина села напротив него, сложив руки на столе.
— Данила Дмитриевич, я прекрасно понимаю, как всё это выглядит со стороны, — начала она мягко, — но я действительно не Софья. Её, насколько я знаю, уже нет в живых. А меня зовут Марина, и я, кажется, прихожусь ей родной сестрой. Близнецом.
Данила залпом выпил воду, поставил стакан на стол и вытер губы тыльной стороной ладони. Краска начала понемногу возвращаться к его лицу.
— Ничего себе, — выдохнул он, потрясённо качая головой. — Вот это новости. То есть получается, что у Софьи Аркадьевны была сестра-близнец, о которой никто не знал? И вы просто так, случайно, оказались в её доме?
— Очень длинная и запутанная история, — вздохнула Марина. — Но если коротко — да.
Данила подался вперёд, понизив голос до заговорщического, почти шёпотного тона.
— Знаете, — сказал он, оглядываясь на дверь, словно боялся, что их кто-то подслушивает, — то, что вы появились здесь именно сейчас, — это очень важно. Может быть, даже судьбоносно.
— Вы о чём? — нахмурилась Марина, чувствуя, как внутри снова зашевелился холодный червь тревоги.
Данила оглянулся на дверь ещё раз, убедился, что она закрыта, и заговорил быстро, возбуждённо:
— Когда та авария произошла, полгода назад, я был в составе патруля, который первым прибыл на место. Мы спускались к обрыву, машина Софьи Аркадьевны уже была в воде, почти не видно. И по пути вниз я внимательно осмотрел следы на снегу и на дороге. Обломки бампера, осколки фар, следы торможения.
— И что же вы там увидели? — спросила Марина, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего, липкого предчувствия.
— Тормозные шланги, — Данила понизил голос почти до шёпота, — или то, что от них осталось. Они были не оборваны от удара, поймите. Я в этом хорошо разбираюсь, мой батя всю жизнь в автосервисе проработал, я с детства в гайках ковыряюсь. Они были аккуратно, чисто подрезаны. Кто-то повредил их специально, так, чтобы они лопнули именно при резком торможении на том проклятом серпантине.
Продолжение :