***
***
Маша вернулась на заимку утром, с Сенькой. Оба уставшие, но спокойные.
— Немцы рядом с деревней, — сказала она, садясь на лавку. — День пути, может, меньше.
Иван отставил кружку.
— День?
— Да, папа, день. — Она посмотрела на него. — Пойдём, покажу место, будем готовиться к приёму людей.
— К приёму? — Татьяна насторожилась. — Ты кого собралась принимать? Тут не поместятся.
— Это место тайное, семейное, а вот остальные будут там, где удобно. Но только тем помогу, кто захочет спастись, кому повезёт. Не всех, мама. Но столько, сколько сможем.
Иван встал, потянулся за тулупом.
— Показывай.
Маша вышла на крыльцо, обернулась:
— Тропу проложу прямую, до места. Это не рядом, но кроме тебя, папа, пройти никто не сможет.
— А Сенька?
— Сенька — помощник, он со мной уже ходил, так что да, сможет.
Иван глянул на парнишку, тот кивнул, не опуская глаз.
— Помощники у тебя будут, — добавила Маша. — Не переживай.
Никогда потом Иван не рассказывал, что происходило там, как они готовили поляну для людей. Ни жене, ни соседям он не проговорился, только удивлённо улыбался, если кто спрашивал.
— Дела были, важные. Маша чудо сотворила.
Сенька тоже молчал, но впервые за много дней у него появилась улыбка. Не широкая, не весёлая, так, уголки губ чуть приподнялись. Но Татьяна заметила и тихо перекрестилась.
— Слава тебе, Господи, — прошептала она.
А в это время к деревне подъезжали мотоциклы.
Сначала гул: далёкий, ровный. Кто-то подумал, что наши возвращаются, вышли на улицу, замерли.
— Не наши, — сказал старый Кузьмич.
Мотоциклы: серые, с колясками, за ними — грузовики. Резина чавкает по грязи, рёв моторов на всю округу.
И люди побежали: кто в дом, кто в огород, кто в лес, куда глаза глядят.
Немцы въехали в деревню не спеша, остановились у колодца, повыпрыгивали. Лица сытые, спокойные.
— Raus! — крикнул один. — Alle raus!
Никто не понял, но испугались все, пошли по домам.
Тяжёлые сапоги — чавк-чавк по грязи. Двери открывали пинком, влетали, орали, шарили по углам. Где что плохо лежало, забирали, кто не так глянул - били.
Повсюду звучала громкая, гортанная, чужая речь, слова, как камни: не склеить, не понять, только интонация злая, хозяйская.
Раздавались редкие автоматные очереди.
— Зачем стреляют? — спросила соседка, вжимаясь в угол.
— Собак стреляют, — ответил кто-то. — Чтобы не лаяли, не бросались.
И правда, то тут то там раздавался собачий плач, собачий визг, короткий, обрывающийся. И тишина.
Люди сидели по избам, затаив дыхание, ждали, когда постучат к ним.
И к Маше зашли.
Но на пороге их встретила не молодая женщина с зелёными глазами. На пороге стояла согбенная старуха в чёрном платке, с клюкой, вся сморщенная, как печёное яблоко.
— Guten Tag, — сказал немец, переступая порог.
— Чего? — старуха приставила ладонь к уху. — Ась? Не слышу, родимые.
Немец поморщился.
— Матка. Курка. Яйко.
— Яйко? — переспросила старуха. — Какое яйко? Куры, батюшка, не несутся. Сама не знаю, чем жить.
Она заковыляла к печи, открыла дверцу — пусто. Показала рукой на полки — ни крошки.
— Война, родимые, всё забрали, сами голодаем.
Немцы порыскали по дому. Заглянули в чулан, в сени. Один приподнял крышку подпола, посветил фонариком, пусто, только запах земли и сырости.
— Nichts, — сказал он. — Здесь ничего нет.
Вышли. Старуха ковыляла за ними до порога, крестилась вслед.
— Спасибо, родимые, что не обидели. Идите с Богом.
Немцы пошли обратно, в центр села. Изба-то Маши на окраине, дальше никого.
А старуха закрыла дверь, прислонилась к косяку, постояла. И медленно начала выпрямляться: плечи расправились, клюка упала на пол, платок съехал на плечи, а из-под него показалась русая коса.
Завтра у меня выходной. Не теряйтесь!!! В ночь на понедельник рассказа не будет, а вот в ночь на вторник - будет.
Маша выдохнула.
Хорошо, что родители и дети на заимке, в безопасности, Катя и Сенька с ними.
Она подошла к окну, выглянула в щёлку. Немцы расходились по другим дворам, где-то уже слышался плач.
— Всё, — сказала она тихо. — Первый раз прошло.
Она села на лавку, закрыла лицо руками на минуту, потом встала.
— Дальше хуже будет, но я пока здесь нужна.