На другой день в школе был траурный митинг. Дети стояли ровными рядами, учительницы в черных платках, с черными повязками на рукавах. Директор говорил трогательную речь о великом вожде, о том, сколько всего он сделал для простых людей. О том, что страна осиротела.
Ученики постарше понимали о чем идет речь, они глядя на взрослых тоже плакали. Но малыши крутили своими головенками, подталкивали друг друга, показывая на учительниц, которые не скрывали своих слез и вытирали свои покрасневшие глаза платками.
- Дело великого вождя продолжит партия, мы не одни, нас не сломить. - Голос Егора Филипповича дрожал, но слова были твердые, правильные, такие и должен был говорить директор в эту минуту.
Когда все разошлись, Анна осталась одна в классе. Подошла к окну. На улице было пусто, только снег падал крупными хлопьями, мокрый, почти весенний. Девушка задумалась о том, что еще пару дней стоял на улице мороз, а тут мокрый снег повалил, словно сама природа оплакивала потерю.
Она села за учительский стол, открыла журнал. Завтра будут уроки. Дети придут. И она будет учить их. Потому что это ее работа. И это самое главное, что она может сделать, когда рушатся стены. Работать на совесть.
Потянулись дни, мрачные, тягостные, полные тяжелых дум. Анна даже с бабой Шурой, даже со своим любимым Пашкой не могла разговаривать, как прежде.
Однажды, когда Пашка забежал к Анне вечером и они молча сидели у нее за занавеской, взявшись за руки, парень вдруг заговорил.
- Ты сильно изменилась. Не смеешься, как прежде, даже не улыбаешься. Как отца родного для тебя не стало. А жизнь-то дальше идет. Сталин там, далеко. А мы тут, нам жить надо дальше. - Он опять замолчал, и вдруг неожиданно даже для себя выпалил. - А давай поженимся. Выходи за меня замуж. Мы же любим друг друга. Так чего тянуть.
Анна отпрянула от Пашки, поглядела на него так, словно он сказал что-то страшное, запретное.
- Паш, ты с ума сошел. Какое замужество. Вся страна еще от траура не отошла. А ты свадьбу сыграть предлагаешь. Да на нас люди, как на предателей глядеть будут. Сорок дней даже не прошло, как его не стало, а ты жениться.
Пашка не понимал, что же в этом такого. Можно ведь расписаться да и все. Жить можно и без свадьбы.
- Я ведь люблю тебя, - тихо заговорил он. - И чего такого, если мы поженимся. Тебе, глядишь, легче будет. Вон как переживаешь эти дни, страшно смотреть. За что нас осуждать-то.
Но Анна была не согласна с доводами любимого. Хоть она тоже любила его и в другое время с радостью бы ответила согласием, но только не сейчас. Она даже говорить об этом не хотела.
Пашка слегка обиделся. Так, не сильно, но все же. Он поднялся, сказал, чтоб она подумала получше, пошел домой в расстроенных чувствах.
Клавдия в тот вечер не спала. Сидела у окна, смотрела на улицу, ждала сына. Услышав известие по радио, она, как все, испугалась. Но не так, как другие. Она испугалась по-своему, а ну как начнутся проверки, а ну как кто-то вспомнит про письмо, которое она писала на учительницу? Все знают, кто его написал. И мало ли чего. Она решила: пока надо затаиться. Не лезть. Не скандалить. Пусть Анна думает, что всё хорошо. А когда всё успокоится , тогда и продолжить.
- Переждём, - сказала она себе. - Всё перемелется, мука будет.
Пашка вернулся раньше обычного. Клавдия увидела его лицо и удивилась. Какой-то он не такой, как приходил от своей училки.
- Сынок, - сказала она вслух, - ты бы осторожнее. Время такое. Не ровен час, увидят, что скажут?
- А что скажут?- Пашка посмотрел на неё удивлённо. Вот и мать туда же. - Мы ничего плохого не делаем. Люди встречаются и это не преступление.
- Время такое, - повторила Клавдия. - Подозрительное. Могут и за любовь наказать.
Пашка только отмахнулся. Не понял. И не хотел понимать.
А Клавдия легла, укрылась одеялом и долго лежала с открытыми глазами, слушая, как стучит маятник на стене. Она и подумать не могла, что неожиданно для себя обрела союзника в лице Анны.
После ухода Пашки, Анна загрустила еще больше. Она поняла, что парень обиделся. Да и как не обидеться. Она же, можно сказать, напрямую отказала ему. Надо бы как то помягче. Обиднее всего, что она и вправду считает, что для женитьбы сейчас совсем неподходящее время.
- Чего, Пашка-то быстро ушел? Разругались что ли о чем.
Баба Шура заглянула за занавеску к Анне. Но девушке не хотелось говорить об этом с Шурой. Она, конечно, встанет на ее сторону, будет ругать Пашку за нетерпение. А от этого Анне только хуже будет.
- Выдумаешь тоже, баба Шура. Ничего не разругались. Время-то уж позднее, вот и пошел.
Про себя же Анна решила, что в воскресенье сходит к Агафье. Давно уж у нее не была. С ней еще поговорит.
Она так и сделала. Собралась после обеда, чтоб у Агафьи все дела уже были приделаны, чтоб не отвлекать ее, а посидеть просто так, поговорить о жизни, о том, что она думает.
Агафья была дома.. Сидела у печки, смотрела на огонь, и в руках у нее была старая икона, темная, закопченная, намоленная.
- Проходи, - сказала Агафья, не оборачиваясь.
Девушка разделась, прошла к столу, положила принесенные гостинцы, хлеб, сахар, пряники. картошку да лук.
Агафья поднялась, поставила икону на место. Так же ни слова не говоря пошла к печке, ухватом достала горшок с настоянными травами, налила в кружки.
- Пойдем, чаю с травками попьем, глядишь и силы прибавится, - пригласила она гостью к столу. Поставила паренки из свеклы. - Ешь давай, сладкая свекла получилась, как сахар.
Они уселись за стол. Чай был горячий, приходилось дуть на вьющийся парок, чтоб быстрее остудить.
- Ты чего пришла? Нужда какая или так поговорить. Поговорить то ко мне редко кто приходит. Все больше по делу.
- Ты чего не плачешь? - неожиданно спросила Анна.
- Отплакала свое, - ответила Агафья глухо. - В тридцать седьмом, когда невинных людей увозили ночами из дома. И в сорок первом, когда немцы пришли. И в сорок пятом, когда война кончилась. Я свое отплакала. Теперь и слез нету. Теперь другие плачут.
- Люди боятся, - сказала Анна. - Все боятся. Не знают, что дальше будет, как жить будут. И я боюсь.
Агафья повернулась к ней. Глаза у нее были сухие, глубокие, как колодцы.
- А ты не бойся, - ответила она. - Ты молодая. Ты переживешь. А они всю жизнь при нем жили. Он для них как небо. Как земля. Как воздух. А теперь неба нет. Вот и боятся.
- А что будет? - спросила Анна. - Что теперь будет?
Агафья помолчала. Долго. Так долго, что Анна уже не ждала ответа.
- Не знаю, - сказала она наконец. - Никто не знает. Может, легче станет. Может, тяжелее. Время покажет. А пока помолчим давай, про свое подумаем.. Посидим просто так.
Они прихлебывали ароматный напиток вприкуску с пряниками и паренкой. Молча. И молчание это было легким. Каждая думала о своем.
- Знаешь, Агафья Семеновна, я ведь про что еще поговорить хотела. Про Пашку, про нас с ним.
Анна торопливо начала рассказывать, как он предложил жениться, а она испугалась, что люди их осудят. Время-то уж больно не подходящее. А Пашка обиделся, ушел, будто его выгнали. Слезы выступили на глаза, но девушка не дала им воли, удержала на месте.
Агафья задумалась. Что тут сказать. Она и так не очень-то одобряла, что Анна выбрала этого Пашку Зыкова. Ох нелегко ей придется не с ним, так с матерью. То, что Клавдия вроде и смирилась, что сын ее девушку по сердцу нашел, не обещало ей счастливой жизни. Не зря в народе говорят, что “Горбатого могила исправит”. Так и тут. Уж если она всю жизнь парнишку на коротком поводке держала, то вряд ли сейчас отпустит.
Видно так и придется девке крест этот нести. А что обиделся, так это не страшно. Тем милее потом будет встреча.
- Не переживай. Все образумится. Делай, как твоя совесть говорит.
Она заговорила вдруг про Верещагина. Раз девчонка делится с ней своими секретами, то и она поделится своим бабским счастьем.
- Не в передачу скажу, что Николай ко мне частенько заходит. Так же вот, как с тобой, мы с ним калякаем обо всем. Хороший он человек, добрый. И мне с ним хорошо. Так вот он тоже зовет меня вместе жить. Мы то ведь не молодые. Нам свадьбы ни к чему. Бог даст, как я смелости наберусь, так и сойдемся с ним.
Анна вытаращила глаза на Агафью. Она то думала, что та уж совсем старуха, а тут гляди, что творится. Агафья улыбнулась, улыбка ее грустной получилась. Она поняла, о чем хотела сказать Анна, да не решалась.
- Чего глядишь-то так. Думаешь я уж совсем старая. А мне ведь сорок три года только. Жизнь такая была, что поседеть пришлось и состариться раньше времени. А душа-то молодая еще осталась.
От этих слов Анна растерялась, начала оправдываться и совсем запуталась, раскраснелась и замолчала. Агафья только посмеивалась, глядя на Анну своими умными , все понимающими глазами.
Потом они еще долго сидели и говорили о своем, о женском. Две женщины, одна еще молодая, впервые узнавшая, что такое любовь, а другая постарше, познавшая эту самую любовь, пережившая адские испытания в войну и теперь пытающаяся снова почувствовать себя любимой.