День клонился к обеду, когда Тимофей наконец слез с трактора. Солнце стояло в зените и пекло так, что земля трескалась, а воздух над полем дрожал маревом, будто кто-то разлил кисель. Тимофей вытер пот с лица — рубаха на спине промокла насквозь, прилипла к лопаткам. В горле пересохло, хотелось пить и есть, и ещё — выпить кружку холодного квасу, а потом завалиться на часок в тень.
Он направился к столовой, разминая затекшую шею. Мысли были тяжёлые, как комья глины на плуге. Всё думал о Полине. Вчерашний разговор не выходил из головы. Сказал ей тогда: «Долго ждать не буду, другую найду». А сам знал — не найдёт. Не потому, что баб в деревне мало, а потому, что Полина ему нужна. Именно такая — тихая, покладистая, без роду и племени. Чтобы в доме порядок навела, детей приголубила, да и сама… Тимофей усмехнулся своим мыслям. Баба как баба, но что-то в ней было. То ли глаза большие, то ли походка лёгкая. Непонятное.
Он почти дошёл до столовой, когда услышал:
— Тимофей! Тимофей Иваныч, постойте!
Он обернулся. По дороге, бежала Люська — телятница, веснушчатая, с вечно растрёпанной косой. Лицо красное, глаза горят, а сама дышит так, будто за ней гнались.
— Чего тебе? — спросил Тимофей, останавливаясь.
Люся подбежала, замерла, часто моргая. Переминалась с ноги на ногу, теребила конец фартука. Было видно — нервничает страшно. Губы дрожат, веснушки на щеках кажутся чёрными от прилившей крови.
— Я… я поговорить хотела, — выдохнула она, не глядя ему в глаза. — Вы не торопитесь?
— Тороплюсь, — сказал Тимофей. — Обедать пора. Давай, что у тебя?
Люся глубоко вздохнула, набрала в грудь воздуху, будто собиралась нырять, и выпалила:
— Я хотела вам сказать… мне дети ваши нравятся. Очень. Особенно Настенька. Такая славная девочка…
Тимофей нахмурился. Ничего не понимал. При чём тут дети?
— Дети у меня хорошие, — сказал он осторожно. — Не жалуюсь. Это всё?
Он уже сделал шаг в сторону столовой — есть хотелось зверски, и разговор этот начинал его раздражать. Но Люся вдруг схватила его за рукав — испуганно, отчаянно.
— Постойте! — выкрикнула она. — Не уходите! Я… я хотела сказать… в общем…
Она замолчала. Смотрела в землю, на свои ноги, пыль на дороге. Потом подняла голову, и в глазах её стояли слёзы — не пролитые, но уже готовые.
— Люблю я вас, Тимофей Иваныч, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Уже давно. С прошлого года, как на празднике вас увидела.
Тимофей остолбенел. Рот открыл, но ничего не сказал. А Люся, испугавшись его молчания, заговорила быстро-быстро, торопливо, словно боялась, что он перебьёт:
— Я с Полиной говорила. Она не против. Она сказала, что вы ей не муж, что не лежит у неё душа к вам. И что я могу вам сказать, что чувствую. Она не обидится. Правда. Я спросила, можно ли, а она разрешила. Она добрая, Поля, она всё понимает…
Тимофей слушал и не верил своим ушам. Не против? Не лежит душа? Разрешила?
Лицо его медленно менялось. Сначала — недоумение. Потом — удивление. А потом накатила злость — глухая, тяжёлая, как удар кувалдой. Желваки заходили под скулами — туда-сюда, туда-сюда. Щёки покрылись багровым румянцем. Он вдруг почувствовал себя оскорблённым. Как так? Он, Тимофей — видный мужик, хозяин, вдовец с достатком, — а какая-то телятница ему признаётся в любви с чужого разрешения? Словно он вещь, которую передают из рук в руки?
— Всё, — сказал он глухо. — Хватит.
Он развернулся и зашагал к столовой, не оглядываясь. Не сказал Люсе ни «да», ни «нет», ничего. Просто ушёл. Широкими шагами, тяжело топая кирзовыми сапогами по пыльной дороге. Спина прямая, плечи развёрнуты — но в этой спине было столько злости, что даже воздух вокруг, казалось, сгустился.
Люся осталась стоять на дороге. Одна. Рука её так и замерла в воздухе — той, которой она держала его за рукав. Потом рука упала. Плечи поникли. Щёки горели огнём — не от солнца, от стыда. Она вдруг почувствовала себя маленькой, глупой, никому не нужной. Слёзы всё-таки потекли — одна, вторая, третья. Она вытерла их грязным кулаком, шмыгнула носом и побрела обратно в телятник.
Есть она уже точно не хотела.
***
Тимофей влетел в столовую, как ураган. Дверь хлопнула так, что задребезжали стёкла. Мужики, сидевшие за ближним столом, подняли головы. Кто-то крикнул:
— Здорово, Тимофей!
— Здорово, — буркнул он на ходу, даже не повернув головы.
Он обвёл глазами зал. Пусто. Полины не было. За теми столами, где она обычно сидела, сидели какие-то бабки с фермы, жевали хлеб с солью и запивали компотом. Тимофей прошёлся вдоль окон, заглянул в углы — нет. Нет её.
— Ты кого ищешь? — спросил повариха тётя Клава, выглядывая из раздачи.
— Да так, — ответил Тимофей сквозь зубы.
Он уже собирался выходить, когда в дверях показался Михалыч — пожилой бригадир, с прокуренными усами и вечно уставшими глазами.
— Тимофей! — окликнул он. — А ты мне нужен. Давай, бросай свои дела, в район съездить надо. Председатель велел, срочно. Там бумаги какие-то подписать, без тебя не могут.
— Сейчас? — спросил Тимофей, и в голосе его просквозило раздражение.
— А что, ты занят? — Михалыч прищурился. — Обедать успеешь, вон, булку возьми с собой. Машина у конторы ждёт.
Тимофей выругался про себя, взял с раздачи краюху хлеба, кружку молока — выпил залпом, стоя — и вышел. Искать Полину придётся вечером. Но он её найдёт.
Обязательно.
***
Вечер опускался на деревню медленно, словно нехотя. Солнце уже коснулось горизонта, и небо над лесом загорелось алым, лиловым, золотым — будто кто-то огромный разлил краски и не успел их перемешать. От реки тянуло прохладой и сыростью. Птицы в прибрежных кустах перекликались на сон грядущий, и только кузнечики ещё стрекотали в траве, не ведая усталости.
Полина закончила дойку позже обычного — одна из коров заупрямилась, била ногой, пришлось повозиться. Теперь она шла по пыльной дороге домой, и каждый шаг отдавался в натруженных ногах тупой болью. Хотелось одного — упасть на кровать и не двигаться.
Но мысли не давали покоя.
Весь день она думала о Люсе. Интересно, поговорила та с Тимофеем или нет? И если поговорила, что он ответил? Полина надеялась, что у Люси всё получится. Девушка она добрая, работящая, детей Тимофея полюбит — это видно. И Настеньку его обожает, это Полина заметила ещё в прошлом году на празднике, когда Люся всё время крутилась возле малышки, конфету ей дала, на ручки взяла.
Она шла и смотрела под ноги. Дорога была пыльной, в колеях застыла вода после вчерашнего дождя, и в этих лужицах отражалось алое небо. Где-то вдалеке мычали коровы, которых ещё не загнали в стойла. Пахло полынью и нагретой за день землёй.
И вдруг — тяжёлые шаги за спиной. Ритмичные, быстрые.
Полина не успела обернуться, как знакомый голос ударил в спину:
— Поля! Стой! Остановись ты уже!
Тимофей.
Он нагнал её в несколько широких шагов. Пыль ещё не осела вокруг его сапог. Он был взмокший — видимо, только что из района, даже не зашёл домой, не переоделся. Глаза горели, лицо красное, желваки ходят.
— Ты что Люсе такое сказала? — спросил он, не здороваясь, не глядя на неё по-человечески. — А ну отвечай!
Полина остановилась. Посмотрела ему в лицо спокойно, хотя внутри всё задрожало.
— Правду, — ответила она.
— Какую правду? — Тимофей шагнул к ней, и она невольно отступила на шаг назад. — Что я тебе не муж? Что я тебе не нужен? Или что ты ей разрешила ко мне подкатывать? Ты что, с ума сошла, Полина? Люди что подумают?
— А что люди подумают? — тихо спросила Полина. — Что я не люблю тебя — так это правда. А Люся любит. Я ей не враг.
— А я? — Тимофей ткнул себя в грудь пальцем — сильным, мозолистым пальцем. — Я тебя, между прочим, жду! Жениться хочу! Дом у меня, скотина, дети без матери маются! А ты мне какую-то Люську подсовываешь!
Он вдруг замолчал, тяжело дыша. Потом голос его стал тише, но от этого — страшнее.
— Ты что, мне мстишь? За вчерашнее? За то, что я сказал — если нет, то другую найду? Так я же сгоряча, Поля. Не со зла. Люблю я тебя!
Он схватил её за руку — крепко, до боли. Потянул к себе. Полина упёрлась ему в грудь ладонями, пытаясь оттолкнуть. Но куда там — Тимофей был в два раза шире и тяжелее.
— Прекрати, Тимофей! — крикнула она, вырываясь. — Не люблю я тебя! Не могу я так!
— Ничего страшного, — сказал Тимофей, и в голосе его зазвучала странная, пугающая уверенность. — Моей любви на двоих хватит. Я тебя научу любить, Полюшка. Я тебя…
Он полез целовать — наклонился к её лицу, и Полина почувствовала запах табака, пота. Ей стало душно, страшно, тошно. Она вывернулась, ударила его в грудь — но он держал крепко, как клещами.
— Пусти! — закричала она. — Пусти, говорю! Обезумел совсем?
— А что ты орёшь? — Тимофей не отпускал. — Никто не увидит. Тут дорога пустая. Сядь, поговорим по-хорошему…
— Пусти девушку.
Голос раздался откуда-то сбоку — спокойный, негромкий, но такой, что Тимофей невольно обернулся. Полина вздрогнула всем телом. Сердце её сначала ухнуло куда-то вниз, а потом заколотилось так быстро, что, казалось, рёбра треснут.
Она узнала бы этот голос из тысячи.
Егор.
Он стоял в трёх шагах от них — на обочине, в своей заношенной рубахе, в штанах, заправленных в сапоги. Лицо худое, бледное, глаза светлые — в сумерках они казались почти белыми, прозрачными, как льдинки.
Но стоял он прямо. Смотрел на Тимофея в упор. И в этом взгляде была такая сила, что Полина, глядя на него, вдруг перестала бояться.
— Тебе-то что? — Тимофей отпустил Полину, но не отошёл, а, наоборот, развернулся к Егору всем корпусом. — Ты кто такой? Это моя невеста. Или я чего-то не знаю?
Он перевёл взгляд на Полину. В глазах его — подозрение, злость, удивление. Полина вырвалась из его рук — наконец-то — и сделала шаг в сторону. В сторону Егора. Встала рядом с ним — близко, почти плечом к плечу. Сама не понимая, зачем. Но ноги сами её туда принесли.
— Так вон оно что, — протянул Тимофей. Лицо его перекосилось. — Ты уже хахаля другого нашла! Я тут перед ней душу раскрываю, о любви говорю, а она, значит, с калекой крутит!
Он шагнул к Полине, но Егор мгновенно оказался между ними — живой щит, худой, нелепый, безрукий, но непоколебимый.
— Не трожь её, — сказал Егор тихо. — Зачем приставать к девушке, если тебе говорят нет?
Тимофей замер. Посмотрел на него — сверху вниз, потому что был выше на голову. Посмотрел на эти культяпки, на пустые рукава. Усмехнулся, но усмешка вышла кривая, нервная.
— Ты что, защитник? — спросил он. — А чем защищать-то будешь? Языком?
— Найдётся чем, — спокойно ответил Егор.
Тимофей не выдержал.
Удар пришёлся в лицо — сильный, с разворота, всей тяжестью мужского кулака. Егор не успел уклониться. Рук нет, чтобы прикрыться. Кулак врезался в скулу, голова Егора мотнулась, и он рухнул в пыль — боком, нелепо, культяпками вперёд.
— Егор! — закричала Полина и бросилась к нему.
— Тьфу, позор! — Тимофей сплюнул в сторону, вытер кулак о штанину. — На калеку меня променяла! На безрукого! Что он тебе даст, Полина? Что он тебе может дать?
Но договорить он не успел.
Егор, лежавший в пыли, вдруг резко поднялся — не как подбитый, а как пружина, которую наконец отпустили. Он разогнулся, сделал шаг вперёд и, не имея рук, ударил головой. Прямо в нос Тимофею.
Это был нелепый, страшный, отчаянный удар. Лоб Егора встретился с переносицей Тимофея — и хруст раздался такой, что Полина зажмурилась.
Тимофей взвыл — не мужицким басом, а по-звериному, тонко и страшно. Из носа хлынула кровь — густая, тёмная, заливающая усы, подбородок, рубаху. Он схватился за лицо обеими руками, отшатнулся, наступил на камень и чуть не упал.
— Ты… — зарычал он сквозь кровь. — Ты… да я тебя…
Но Егор стоял на месте. Не отступал. Смотрел на Тимофея спокойно, даже устало — как смотрят на нашкодившего ребёнка, от которого устали, но которого всё ещё жалко.
— Вали отсюда, — сказал Егор. — Не твоя она. Сказала нет — значит нет.
Тимофей постоял секунду, вытирая лицо рукавом. Кровь не останавливалась — капала на пыльную дорогу, оставляя тёмные пятна. Он посмотрел на Полину — долгим, тяжёлым взглядом. Потом на Егора. Потом развернулся и, шатаясь, пошёл в сторону своего дома.
Не оглядываясь.
Полина стояла, не дыша. В ушах шумело, сердце колотилось где-то в горле. Она смотрела на Егора — на его разбитую скулу, на ссадину, которая уже наливалась синевой. На культяпки, которые он неловко прятал за спину — будто ему было стыдно.
— Егор… — прошептала она.
Он повернулся к ней. Улыбнулся — криво, одними уголками губ.
— Здравствуй, русалка, — сказал он..
Полина вдруг почувствовала, что слёзы текут по щекам. Не от страха. Не от боли. От чего-то большого, светлого, что вдруг разлилось в груди, заполнило всё нутро, не оставив места ни страху, ни сомнениям.
Она шагнула к нему. Сама. Потянулась рукой к его лицу — дотронуться до разбитой скулы, до царапины на лбу.
— Дурак ты, — сказала она тихо. — Зачем полез? Он же сильнее.
— Сильнее, — согласился Егор. — Но я не мог иначе. Не мог смотреть, как он тебя… — Он замолчал, сглотнул. — Ты меня спасла. Сегодня — моя очередь.
Полина убрала руку. Посмотрела в его светлые глаза — и утонула в них. И поняла вдруг, что всё, что было раньше — Тимофей, его сватовство, его слова, — всё это было не то. Не настоящее. А настоящее — вот оно. Стоит перед ней в пыльной рубахе, безрукое, разбитое, но живое.
— Пойдём, — сказала она. — Я тебе ссадину замою. И чаю дам.
— Поздно уже, — сказал Егор. — Люди увидят. Осудят.
— А мне всё равно, — ответила Полина и взяла его за плечо — Пойдём.
И они пошли вместе — по пыльной дороге, мимо затихающих изб, мимо лающих собак. Шли медленно, потому что Егор шатался после удара, и Полина поддерживала его за плечо.
Небо над ними было тёмное, звёздное. Луна ещё не взошла, но звёзд было столько, что можно было идти, не спотыкаясь, — они светили достаточно ярко.
Где-то далеко за лесом громыхала гроза — ещё далёкая, не страшная, но уже обещающая свежесть и дождь.
— Егор, — сказала Полина тихо.
— М?
— Ты зачем в реку полез?
Он молчал долго. Так долго, что Полина уже решила — не ответит. Но он ответил:
— Жить не хотел. Думал — всё, конец. А теперь… — Он помолчал. — А теперь хочу.
— И не вздумай больше, — сказала Полина строго, как выговорила. — Я тебя второй раз спасать не буду.
— Не придётся, — ответил Егор и улыбнулся — впервые по-настоящему, не криво, не больно, а светло, как тот звёздный свет над головой.
И Полина, глядя на его улыбку, поняла, что этой ночью она не уснёт. И не потому, что не сможет — а потому что не захочет. Потому что в груди у неё расцвело что-то новое, тёплое, огромное, как всё небо над головой.
И это что-то называлось — надежда.
Продолжение следует ....