«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 15
Пахом проснулся от того, что за окном было ещё темно, а с улицы донёсся стук копыт. Несколько всадников. Кто-то ехал со стороны леса, и притом не крадучись, а так, как ездят только господа – быстро, с шумом, не заботясь о том, что будят людей. Пахом приподнял голову, прислушался. Стук затих у самых ворот. Потом раздались мужские голоса. Обоих мельник узнал сразу: первый был сам молодой барин Лев Константинович, а другой принадлежал управляющему.
Пахом тихо слез с печи, стал споро одеваться. Раз уж прибыли гости ни свет, ни заря, – нужно встречать. А для чего пожаловали, только им известно. Он облачился, посмотрел на спящую Анну и поспешил в сени. Только к двери руку протянул, чтобы засов отодвинуть, как снаружи раздалось властное:
– Пахом! Открывай! Барин приехал!
Мельник перекрестился, отворил. Дверь распахнулась. На пороге стоял Терентий Степаныч, за его спиной маячили двое слуг из Покровского с факелами. А за ними, на бричке, сидел Лев Константинович. Он не слез, даже не пошевелился. Сидел, курил трубку и смотрел на Пахома издалека сверху вниз, как хозяин, который приехал проверять своё имущество. Мельник обратил внимание, что бричкой барин правил сам.
– Ступай, – сказал Терентий Степаныч, показывая в сторону. – Барину желается тебя увидеть.
Пахом подошёл к бричке, низко поклонился.
– Здрав будь, ваше сиятельство.
– И тебе здравствовать, Пахом, – Лев Константинович вынул трубку изо рта, расправил усы. – Как мельница? Всё ли в порядке?
– Работаем помаленьку, барин, всё слава Богу, – ответил мельник, понимая, что вовсе не за этим пожаловал ранний гость. И как в воду смотрел.
– Я к тебе по делу, Пахом. Насчёт свадьбы, – продолжил молодой князь.
Пахом молчал, глядя в землю. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и чувствовал, как под рубахой по спине потёк холодный пот. Лев Константинович мало того, что не просто так приехал рано утром, он явно что-то задумал.
– Так это, барин…
– Ты говорил, денег нет, – перебил князь. – Я тебе привёз. Вот, – он кивнул Терентию, и тот достал из-за пазухи кожаный кошель, протянул Пахому. – Здесь двести рублей. Хватит, чтобы всю деревню гуляла неделю. Можешь корову забить, медовухи наварить – делай что хочешь, но чтобы свадьба была. И такая, чтоб шум до Покровского слышен был.
Пахом взял кошель, взвесил на руке. Заполненный серебряными монетами, он тянул руку вниз, и мельнику показалось, что это не двести рублей, а те самые тридцать сребреников, за которые Иуда предал Христа. Еще подумал: если сейчас согласится взять Анну в жёны, то себе не простит никогда.
– Спасибо, ваше сиятельство, – сказал он. – Только…
– Что «только»? – Лев посмотрел на него в упор, прищурив глаза. Взгляд стал острый, как у хищной птицы.
– Только я, барин, не хочу жениться, – сказал Пахом, и голос его прозвучал глухо, но твёрдо. – Стар я. И не по душе мне это. Не могу я на ней жениться, хоть убейте.
Лев Константинович усмехнулся, но усмешка вышла кривая, невесёлая.
– А кто тебя спрашивает, чего ты хочешь, холоп? – сказал он. – Я велел – значит, женишься. Ты моя собственность, Пахом. И девка тоже. И я делаю с вами что хочу. А насчет убить… – он поднес к лицу сложенные рядком пальцы правой руки и стал их внимательно рассматривать, словно проверяя достаточно ли отполированы ногти, хотя при неверном свете факела этого, конечно, было не разглядеть. – Не вынуждай меня, Пахом, делать тебе больно и очень плохо. Или ты думаешь, я не знаю, где живет твоя дочь и внуки?
Мельник вскинул взгляд на барина, но тут же опустил глаза.
– Да-да, мне все известно. И помещик, у которого твоя семья в крепостных, мне знаком. Не захочешь исполнить мою волю, лично к нему поеду, чтобы уговорить продать всех по одному куда попало.
Пахом тягостно молчал несколько мгновений. Потом, не поднимая головы, тихо произнес:
– Как прикажете, барин, всё сделаю…
В этот момент дверь избы скрипнула, и на крыльцо вышла Анна. Она не спала – проснулась от стука копыт и голосов, лежала тихо, не шевелясь, но когда услышала про свадьбу, не вытерпела. Вышла. Встала на крыльце, бледная, с распущенными волосами, в одной ночной рубахе и накинутой на плечи шали. Босая, ноги белые в темноте.
Лев Константинович увидел её. Лицо его переменилось – насмешливое выражение исчезло, уступив место злобе. Он спрыгнул с брички, подошёл к крыльцу, остановился в трёх шагах.
– Спустись, – приказал.
Анна послушно выполнила. Оказавшись напротив молодого князя, теперь смотрела на него снизу вверх: он был почти на голову выше.
– Подслушивала? – спросил Лев Константинович угрожающим тоном.
– Услышала про свадьбу, ваше сиятельство, – ответила Анна. – Не хочу я за него замуж. Пахом тоже. Нет любви промеж нами. Зачем вы нас мучаете? Не по-христиански это…
Молодой барин шагнул к ней, схватил за подбородок, задрал лицо кверху. Пальцы у него были холодные, и Анна почувствовала, как по коже побежали мурашки.
– Ах ты, глупая девка, – сказал он сквозь зубы. – Ты ещё рассуждать будешь? Ты – моя вещь, и ещё станешь мне указывать?! Я тебя хоть за Пахома отдам, хоть продам на ярмарке, как собаку. Или велю переломать тебе руки и ноги, – будешь каликой перехожей, скитаться и милостыню просить Христа ради. Дерзить мне смеешь?
– Простите, барин, – сказала Анна, глядя вниз и ощущая, как от земли по телу наверх пробирается холод.
– Когда твой хозяин говорит, должна молчать!
Девушка испуганно кивнула. Лев Константинович отпустил её подбородок, чуть толкнув. Анна, чтобы не упасть, отступила на два шага.
Молодой барин повернулся к Пахому.
– Слушай сюда, старый. Сдается мне, невеста твоя собралась убежать. И чтоб такого не было, наденешь на нее кандалы. Терентий, – он кивнул управляющему. Тот достал из подседельной сумки кандалы, соединённые цепью, бросил перед мельником.
Пахом побледнел. Он открыл рот, хотел что-то сказать, но Лев Константинович перебил:
– Не смей мне перечить. Выполняй.
Пахом поклонился, подошёл к кандалам, взял. Сердце ныло, в горле стоял ком. «За что, Господи? – подумал он. – Чем девка провинилась?» Он вернулся к крыльцу. Анна стояла, не двигаясь, глядя прямо перед собой. Лев смотрел на неё, усмехался, поигрывая нагайкой.
– Надевай, – приказал Пахому.
Мельник опустился на колени.
– Прости, девонька. На то барская воля… – прошептал и поочередно застегнул обручи вокруг лодыжек. Анна не сказала ни слова. Только губы сжались в тонкую нитку, да на лбу выступила жилка – тонкая, синяя, пульсирующая. Пахом закрыл замки, ключ хотел было отнести барину, но тот указал нагайкой на управляющего, мол, пусть у него хранится.
– Вот так, – сказал Лев Константинович, оглядывая девушку алчным, лихорадочно-возбуждённым взглядом. – Теперь ты никуда не денешься. Работай, молись, а свободной тебе не бывать. И да, хватит в избе торчать. Будешь вместе с Пахомом на мельнице.
Он взял вожжи в одну руку, другой щёлкнул нагайкой. Лошади пошла, бричка развернулась и поехала к лесу. Терентий Степаныч и слуги вскочили на коней, поскакали следом. Стук копыт затих в темноте, и снова стало слышно, как шумит ручей – ровно, спокойно, будто ничего не случилось.
Пахом постоял, глядя вслед, потом повернулся к Анне.
– Иди в избу, – сказал он. – Отдохни. Не делай сегодня ничего, я сам управляюсь. Привык уже.
– Нет, дядя Пахом, – ответила Анна. – Я пойду. Барин велел работать.
– Ну что ты супротивишься? – спросил мельник. – Ох и характер у тебя, девонька. Трудно с таким жить-то. Не спорь, делай, что сказано. Пойди полежи, хотя… – он расстроенно махнул рукой.
– Не надо было вам из-за меня с барином спорить, – сказала Анна.
– Молчи уж, – ответил Пахом по-отечески. – Как совесть подсказала, так и сделал. Ладно, ты вступай в избу. Я сейчас приду.
Он вышел, прошёл в амбар, достал из сундука напильник – старый, зазубренный, но ещё годный. Вернулся в дом.
– Анюта, – сказал он тихо. – Сиди тихонько.
Пахом опустился перед ней на колени и принялся подпиливать звенья цепи – не до конца, а так, чтобы они держались, но при первом же сильном рывке разошлись. Работал долго, осторожно, боясь поранить нежную девичью кожу, а чтобы кандалы не натирали, задумал обернуть их суконной тряпицей. Пот катился по лицу, щипал глаза, но он не останавливался.
– Дядя Пахом, – сказала Анна. – А если барин узнает?
– Не узнает, – ответил Пахом, не поднимая головы. – Вот тряпица всё и закроет.
Он закончил, спрятал напильник за печку, вымыл руки.
– Теперь работай спокойно. Если что – рвани, цепи и разойдутся. Только до поры до времени сильно не дёргай, не надо. Иначе придется к кузнецу ехать.
Анна посмотрела на него, и на глаза навернулись слёзы.
– Спасибо вам, дядя Пахом.
– Было бы за что, девонька, – ответил он и вышел.
На мельнице Анна работала с утра до вечера. Цепи тянули ноги, мешали ступать, тряпица часто сползала, и тогда железяки натирали щиколотки до крови. Она перевязывала их снова, но к вечеру те намокали и кровь проступала сквозь них. Мешки с мукой – по три пуда каждый – она перетаскивала с места на место неторопливо, боясь сорвать спину. Пахом поглядывал на неё, вздыхал, но ничего не говорил. Только однажды, когда она упала, споткнувшись о цепь, он подошёл, помог встать.
– Хватит с тебя на сегодня, – сказал он. – Ступай домой.
– Нет, – ответила Анна. – Что мне там делать одной? Поесть вчера приготовила, стирать нечего, а без дела не могу. Мыслей сразу будет много, – и продолжила работать.
***
Через три дня в Сосновку приехал Лев Константинович. Он не слезал с брички, только смотрел, как Анна работает. Наблюдал долго, прищурившись, и на лице его была странная смесь злобы, восхищения и желания. Девушка, подоткнув подол, таскала мешки, гремя цепью цепи, и не жаловалась, не просила пощады. Даже не смотрела в его сторону.
– Как она? Не сломалась? – спросил молодой барин у Пахома, когда тот подошёл доложить.
– Нет, ваше сиятельство, – ответил тот.
– Ничего, – сказал Лев Константинович. – Время терпит. Я подожду. У меня время не предостаточно.
Он уехал. Тем же вечером в Сосновку пришла Марья Игнатьевна. Старая ключница была бледнее обычного, в глазах – тревога и горе. Она огляделась, убедилась, что Пахома нет рядом (он ещё был на мельнице), и шепнула Анне:
– Анюта, в господском доме-то какое горе приключилось! Старый князь Константин Сергеевич Богу душу отдал!
Девушка ахнула, трижды перекрестилась.
– Царствие ему небесное, – сказала она. – Когда?
– Вчера. До этого лежал долго, не вставал. Лев Константинович к нему доктора один только разочек и вызвал. Тот сказал, что недолго осталось. Мол, от старости князь помирает, ничего не поделаешь, пришёл его срок. Так после этого молодой барин доктора больше и не вызывал, сказал, нечего понапрасну деньги тратить, на всё воля Божья.
– А барыня? – спросила Анна.
– Варвара Алексеевна плакала всё. Старый-то барин жалел её, как к дочери родной относился. Защищал от мужа, а теперь… эх, горюшко горькое… Она даже брату написала, чтоб приехал попрощаться с Константином Сергеичем, да тот не успеет, видать.
Марья Игнатьевна помолчала, потом вытерла слёзы.
– Погоди, Анюта. Я не то сказать пришла. Вот же старая стала… Самое-то главное в другом!