На следующее утро Юля проснулась с одной мыслью: хочу снова рисовать!
Она вскочила, натянула старую футболку и понеслась на чердак. Чандр, дремавший на крыльце, проводил её удивлённым взглядом — куда это хозяйка так резво побежала с утра пораньше?
На чердаке было пыльно, но Юлю это не остановило. Она снова нашла коробку с рисунками, а рядом — ещё одну, меньшего размера. Открыла и ахнула: там лежали краски. Старые, советские. Акварель "Ленинград", засохшая, потрескавшаяся. Рядом — кисточки, жёсткие, старые, но живые. И бумага — пожелтевшая по краям, но для первого раза сойдёт.
Юля спустилась вниз, разложила всё на столе. Налила воды в банку, обмакнула кисть. Краски не хотели браться — слишком старые, засохшие. Тогда она капнула прямо в каждую кювету воды, подождала немного, пока размокнут. Попробовала снова — дело пошло.
Первым она нарисовала Чандра.
Рука не слушалась, линии выходили кривыми, пропорции — странными. Но когда она отстранилась и посмотрела на рисунок, внутри что-то сладко запело. Кот получился узнаваемым — серебристый, с жёлтыми глазами, с этим его наглым выражением морды. И пусть акварель легла пятнами, пусть бумага пожелтела и кое-где порвалась от старости — это был её рисунок. Первый за тридцать лет.
— Смотри, Чандр, — позвала она. — Это ты.
Кот оценивающе посмотрел на рисунок и одобрительно мявкнул.
Потом Юля вышла в сад и начала рисовать веточку яблони, что цвела за окном. Она старалась передать каждую деталь — нежные лепестки, тычинки внутри цветка, молодые листочки. Рука постепенно вспоминала. Не всё получалось, но сам процесс затягивал, уводил куда-то глубоко, где не было мыслей о болезни, о смерти, о прошлом. Были только цветы, краски и бумага.
Она так увлеклась, что не заметила, как во дворе появилась Лиза.
— Ого! — раздалось от калитки. — А я смотрю, у тебя творческий процесс!
Юля вздрогнула, подняла голову. Лиза стояла у забора, в своей яркой юбке, с лентами в волосах, и заглядывала через забор с любопытством ребёнка.
— Заходи! — крикнула Юля и вдруг застеснялась своих рисунков. — Только не смейся, я тридцать лет не рисовала.
Лиза вошла во двор, приблизилась к столу, где лежали рисунки. Взяла в руки лист с Чандром, потом с яблоней. Рассматривала долго, молча. Юля замерла в ожидании.
— Юля, — сказала наконец Лиза, — это же гениально. Ты понимаешь?
— Что? — не поняла Юля.
— У тебя талант. Настоящий. Ты видишь не просто форму, ты видишь душу. В этом коте — его характер. В этой ветке — жизнь. Это нельзя нарисовать, если не чувствуешь.
Юля почувствовала, как к щекам прилила кровь. Её хвалили? За рисование?
— Да ладно тебе, — смутилась она. — Это просто так, баловство.
— Баловство? — Лиза подняла бровь. — Послушай, я как ведьма тебе говорю: то, что для женщины "просто баловство", часто и есть её настоящая дхарма. То, ради чего душа пришла в этот мир. Ты когда рисовала, что чувствовала?
Юля задумалась. Вспомнила эти полтора часа, которые пролетели как одна минута. Как она не думала о болезни, о муже, о будущем. Как внутри было тихо и радостно.
— Я... я не думала ни о чём, — сказала она. — Просто рисовала. И мне было хорошо.
— Вот, — кивнула Лиза. — Это и есть выход из тамаса.
— Из чего? — не поняла Юля.
Лиза улыбнулась своей загадочной улыбкой, села на скамейку рядом, похлопала по доске рядом с собой.
— Садись, расскажу. Ты же любишь истории? У меня есть для тебя одна. Древняя, как мир.
Юля села, приготовилась слушать.
— В индийской философии, — начала Лиза, — есть понятие трёх гун. Это такие качества природы, которые пронизывают всё: людей, еду, поступки, мысли. Три энергии, из которых соткан мир.
Она подняла три пальца.
— Первая — тамас. Это инерция, лень, разрушение, тьма. Когда человек в тамасе, ему всё равно. Он спит, не ест, не хочет ничего, лежит лицом к стене. Кажется, что это плохо, да?
Юля кивнула, вспоминая свои первые дни в Макарово.
— Но нет плохих гун, — продолжала Лиза. — Всё в жизни нужно. Тамас — это покой. Это дно. Ты приехала сюда в глубоком тамасе, девочка. Ты была готова умереть. Но знаешь что? Ты достигла дна. Дальше падать некуда. А от дна можно оттолкнуться.
Она сделала жест рукой, будто отталкивается от чего-то.
— Вторая гуна — раджас. Это страсть, действие, движение. Когда человек выходит из тамаса, ему хочется что-то делать. Бежать, копать, строить, рисовать, любить. Раджас — это энергия. Без него мы бы так и лежали на дне. Но в одном раджасе тоже нельзя — сгоришь, как спичка. Быстро, ярко и без остатка.
Юля слушала, затаив дыхание.
— И третья — саттва. Это гармония, чистота, свет. Когда действие становится не лихорадочным, а спокойным. Когда ты делаешь не потому что надо, а потому что это твоё. Когда внутри тишина и радость. Саттва — это баланс.
Лиза посмотрела на Юлю в упор.
— Ты приехала в тамасе. Это было нужно — отлежаться, умереть и воскреснуть. Теперь ты начинаешь выходить в раджас — рисуешь, суетишься, ищешь себя. Это правильно. Оттолкнись ногами от дна и действуй! А потом, постепенно, придёт саттва. Гармония. Ты её уже чуть-чуть почувствовала, когда рисовала, да?
Юля кивнула, поражённая точностью слов.
— И что мне делать? — спросила она.
Лиза рассмеялась:
— То, что делает любая женщина в раджасе — действовать! Сад вон ждёт. Весна, время посадок. Бери лопату и копай. Сажай цветы, зелень, овощи.
Она встала, отряхнула юбку.
— И помни поговорку: "Помирать собрался, а рожь сей". В ней вся мудрость. Жизнь продолжается, пока ты сеешь. Даже если кажется, что конец.
Юля смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри закипает что-то новое. Не страх, не тоска — азарт. Желание делать. Прямо сейчас.
***
Лиза ушла, а Юля оглядела сад другими глазами.
Земля просохла после разлива, но кое-где ещё темнели влажные пятна. Грядки, которые мама когда-то аккуратно разбила, заросли сорняками. Старая яблоня цвела, но вокруг неё буйствовала крапива и полынь. А ведь здесь можно сделать красиво. Очень красиво.
Юля нашла в сарае лопату — старую, ржавую, но крепкую. И начала копать.
Первый сорняк — большой, с толстым корнем — поддался не сразу. Юля тянула, пыхтела, но выдернула. И вдруг поняла: это не просто сорняк. Это обида на маму, которая не дала ей стать художницей. Она отбросила его в сторону.
Второй — на отца, который выбрал за неё мужа. Вырвала с корнем.
Третий — на мужа, за двадцать пять лет пустоты. С ним пришлось повозиться, корни ушли глубоко.
Четвёртый — на себя. За то, что позволяла так с собой обращаться. Этот вырвался легко, почти сам.
Юля копала и выдёргивала, и с каждым сорняком становилось легче. Как будто она чистила не сад, а свою душу. Выбрасывала старые обиды, как гнилые корни.
А когда грядки очистились, она пошла к бабе Ане.
— Тёть Ань, — выпалила она с порога, — у вас рассада лишняя есть? Я посадить хочу.
Баба Аня всплеснула руками:
— Очухалась, девка! А я смотрю, ты всё спишь да спишь, думаю, может, заболела? А ты вон как — сразу в дело! Есть, есть рассада. Помидоры, перцы, баклажаны. И семена дам — укроп, петрушку, салат, редиску. Давай тебе еще цветочков откопаю, как раз нужно многолетники проредить. Сажай на здоровье!
Они вышли в сад бабы Ани – вокруг порядок, грядки как по линейке, а по краям цветники. Тюльпаны раскрыли яркие бутоны, многолетники красовались зелеными кустами, готовые показать миру свою красоту.
Баба Аня откопала Юле ирисы, кампанеллу, садовую ромашку, дельфиниум. Нагрузила Юлю ящиками, пакетами, свёртками.
— Тёть Ань, — спросила Юля, принимая из рук бабы Ани ящик с рассадой, — Сад у вас просто заглядение! А откуда у вас такие цветы?
Баба Аня вздохнула, присела на скамейку, вытирая руки о фартук.
— Это всё Мишенька мой. Царствие ему небесное.
— А что с ним случилось? — осторожно спросила Юля.
— Умер, — просто сказала баба Аня. — Десять лет уж прошло, а как вчера. В марте умер, весны не дождался. Всё говорил: «Аннушка, вот бы до мая дожить, растюшки свои посмотреть». Да не успел.
Юля молчала, слушая.
— Он у меня садовод был, каких поискать. Это я сейчас как без рук без его советов. А раньше... — она усмехнулась. — Раньше я его сад лютой ненавистью ненавидела. Ну зачем, думаю, эти цветы? Картошку посадил бы, огурцы, морковь — всё польза. А он: «Красота, Аня, душу лечит».
— А вы?
— А я ворчала. Грядки полола через силу, только потому что надо. А он — резные заборчики мастерил, теплицу сколотил, шпалеры для роз поставил. Сам семена заказывал, сам цветы рассаживал. Я только картошку сажала, и то без души.
Она замолчала, и в тишине было слышно, как где-то в саду жужжат пчёлы.
— А потом он умер. Раз — и нет человека. Я осталась одна. Ходила потерянная, не знала, куда себя деть. Дом пустой, жизнь пустая. Думала, зачем мне теперь и жить-то?
— А что изменилось?
— Весна пришла, — баба Аня улыбнулась. — Май. Яблоня расцвела — та, что Мишенька сажал. Пионы из земли полезли, ирисы, розы. Я стою, смотрю и плачу. И вдруг понимаю — он здесь. В этом саду, в каждой веточке, в каждом цветке. Он живой, пока я за ними ухаживаю.
Юля почувствовала, как к горлу подступает комок.
— И я взялась за дело. Сначала в память о нём — чтобы не заросло, не пропало. А потом... потом поняла, почему он так любил землю. Растения-то они живые, как детки. С ними разговаривать надо, за ними ухаживать. И если с добром — они ответят. Зацветут так, что душа радуется.
— И вы полюбили сад? — спросила Юля.
— Полюбила, — кивнула баба Аня. — Теперь каждую весну жду, как чуда. Когда первая зелень проклюнется, когда пионы бутоны наберут — у меня слёзы сами текут. И знаю, что Мишенька там, на небесах, смотрит и улыбается. Он ведь сад свой тоже ждал, как я теперь.
Она помолчала, потом добавила:
— А ещё я знаю, что мы встретимся. Там, в райском саду. И будем вместе садовничать, как и мечтали. Только теперь я уже не за картошкой буду смотреть, а за розами.
Юля обняла бабу Аню, и та неожиданно легко прижалась к ней.
— Вот такая история, — сказала она. — Ты, Юлька, не бойся. Если землю любить — она ответит. И всё у тебя будет. И сад, и любовь, и жизнь. Как у Мишеньки моего.
Юля смотрела на цветущий сад и думала о том, что, может быть, это и есть бессмертие — когда ты остаёшься в тех, кого любил, в земле, которую заботливо поливал, в цветах, которые посадил когда-то. И баба Аня теперь — сама как цветок. Мудрый, терпеливый, живущий в гармонии с землёй и памятью.
— Спасибо, тёть Ань, — сказала Юля. — Я теперь иначе на ваш сад смотреть буду.
— А ты смотри, — улыбнулась баба Аня. — И свой сажай. Душа-то она землю любит. И земля любит душу.
***
Юля еле донесла рассаду до дома. И снова взялась за лопату. Она решила, что сначала подготовит землю, а позже будет сажать все эти сокровища.
День пролетел незаметно. Она копала, рыхлила, готовила землю. Земля лечила, успокаивала, давала силы. Чандр, как всегда, был рядом — сидел на крыльце, наблюдал, иногда сопровождал в прогулках по участку.
Спина болела, руки дрожали от усталости, но останавливаться не хотелось. Каждый взрыхленный уголок сада был как обещание. Себе. Что она будет здесь, увидит, как это взойдёт.
А еще это будет сюрприз для Кати. Юля вдруг поняла, как соскучилась по дочери. Пусть её девочка уже выросла, уже вышла замуж, но для неё она всё еще её дочка. И Юля вспомнила, что Катя очень любит цветы, что она мечтала маленькая о своём саде. Пусть теперь это будет их общий сад!
Уже вечером, выкопав все сорняки и вскопав грядки, Юля села прямо на траву, усталая, грязная, счастливая. Чандр подошёл, потёрся о плечо, замурчал.
— Ты знаешь, Чандр, — сказала Юля, — Лиза права. Надо действовать. Пока могу.
Она легла на спину, раскинув руки, и смотрела на небо. Оно было высокое, чистое, с первыми звёздами. Где-то вдалеке ухнула сова, пахло цветущей яблоней и сырой землёй.
И вдруг Юля осознала: она не думает о болезни. Совсем. Весь день, пока копала — ни разу не вспомнила про рак. Голова замолчала впервые за долгие дни. Тело ныло от усталости, но это была приятная усталость. Живая.
— Я живая, — шепнула Юля небу. — Я всё ещё живая.
Чандр согласно мурчал.
Она полежала ещё немного, потом с трудом встала, побрела в дом. Упала на диван, даже не умываясь, и провалилась в сон — глубокий, без сновидений, как в детстве после долгого дня на речке.
И снилось ей, что она растёт, как те семена, которые посадит завтра. Тянется к солнцу, пускает корни, цветёт.
***
Утром Юля проснулась и поняла, что не может пошевелиться.
Она открыла глаза, попробовала поднять руку — рука не поднялась. Попробовала сесть — тело отказалось наотрез. Каждая мышца, каждая косточка, каждая клеточка кричали от боли. Спина, ноги, плечи — всё ныло так, будто по ней ночью проехал грузовик.
— Ох, — выдохнула Юля и замерла, прислушиваясь к себе.
В голове заворочалась привычная тревога: вот оно. Началось. Болезнь подкосила. Теперь с каждым днём будет хуже, пока однажды она просто не проснётся...
Она отогнала мысль, но осадок остался.
«Раньше же всё успевала, — подумала Юля. — Работа, дом, ребёнок, готовка, уборка, отчёты по ночам. И ничего, сил хватало. А тут один день с лопатой — и всё, развалилась».
Она вспомнила, как вкладывалась в ту, прошлую жизнь. Как старалась, чтобы у мужа была чистая рубашка, чтобы у дочери — лучшие репетиторы, чтобы в доме — идеальный порядок. Она думала, что так надо. Что если она будет хорошей, все будут счастливы. А счастлив ли кто-то был? Она не знала. Но себя она точно загнала.
— Вставай, — сказала она себе. — Надо вставать.
Тело не слушалось.
Она кое-как сползла с дивана, добрела до кухни, поставила чайник. Руки дрожали, спина стреляла болью при каждом движении. Даже завтрак не могла себе приготовить — просто налила воды и села ждать, когда закипит.
Чандр сидел на крыльце и смотрел на неё через стекло. Взгляд у него был странный — не кошачий, а какой-то оценивающий, будто он решал, стоит ли вмешиваться.
— Всё нормально, Чандр, — прошептала Юля. — Просто устала.
Кот посмотрел ещё секунду, потом развернулся и убежал. Юля даже обиделась: думала, хоть он не бросит, а он тоже ушёл.
Чайник закипел, она налила кружку, села за стол. В доме было тихо, только часы тикали где-то в комнате. И вдруг Юля почувствовала себя такой одинокой, такой брошенной, такой... умирающей, что слёзы сами потекли по щекам.
— Зачем я всё это затеяла? — спросила она пустоту. — Сидела бы в городе, лечилась, может, и жила бы ещё. А тут... что я тут? Одна. Больная. Никому не нужная.
Она плакала и не вытирала слёзы. Ей казалось, что силы кончились совсем. Не только физические — душевные. Её струна, которая лопнула в тот злосчастный день, теперь болталась где-то внутри, бессмысленная и ненужная.
Вдруг калитка скрипнула. Юля подняла голову — во двор заходила Лиза. А впереди неё, гордо подняв хвост, шагал Чандр.
— Вот, — сказала Лиза, входя в дом без стука. — Привёл меня этот лунный бог. Говорит, хозяйка еле живая, надо спасать. Ну, показывай, что у тебя?
Юля улыбнулась сквозь слёзы:
— Чандр сходил за подмогой?
— А ты думала, — Лиза уже ставила на стол какую-то сумку, доставала оттуда свёртки, баночки, мешочки. — Он у нас умный, всё понимает. Видит, что ты в тамас опять скатываешься, — решил вмешаться.
— Я не скатываюсь, — слабо возразила Юля. — Я просто устала. Всё болит.
— Вот именно, — кивнула Лиза. — Тело болит, душа ноет, силы на нуле. Надо энергию разгонять.
— Как? — спросила Юля.
— По чакрам, — серьёзно ответила Лиза и тут же рассмеялась, увидев выражение лица Юли. — Да шучу, шучу! Просто массаж. Ложись на диван, раздевайся по пояс. Я тебя сейчас разомну.
Юля послушно легла, хотя внутри всё протестовало. Что за чушь? Какой массаж? Лиза незнакомый человек, она её почти не знает, а тут раздевайся, ложись... Но сил спорить не было, да и Чандр смотрел так одобрительно, будто говорил: "Не бойся, всё будет хорошо".
Лиза села рядом, разложила на тумбочке какие-то камни — семь штук, разных цветов. Зажгла свечу — обычную, восковую, сразу запахло мёдом.
— Глаза закрой, — сказала Лиза. — И молчи. Если хочешь говорить — говори. Если хочешь плакать — плачь. Я тут просто инструмент, поняла?
Юля кивнула и закрыла глаза.
Лиза положила руки ей на спину. Руки были тёплые, сухие, уверенные. Она долго разминала каждую жилку, каждую мышцу. А потом стала легко водить руками сверху вниз, будто сканируя, и вдруг остановилась в районе лопаток.
— Здесь у тебя камень, — сказала она тихо. — Большой, тяжёлый. Что это?
— Не знаю, — прошептала Юля.
— Вспоминай. Спина — это ответственность. То, что ты тащила на себе годы. Что ты тащила?
Юля молчала. А потом вдруг всплыло:
— Мама. Она всегда говорила: "Ты должна, ты должна". Я должна была быть отличницей, должна была поступить, должна была выйти замуж, должна была родить... Я всю жизнь "должна". А себя не было.
Лиза молча помассировала эту точку, и Юля чувствовала, как под её руками что-то тает, растекается.
— А здесь пустота, — сказала Лиза, переместившись ниже, в поясницу. — Совсем пусто. Что тут?
— Не знаю, — всхлипнула Юля.
— Поясница — это деньги, ресурсы, опора. Тебя не поддерживали? Не давали опоры?
— Отец, — выдохнула Юля. — Он решил за меня, кем мне быть, за кого выходить. Он сказал: "Иди на экономиста, это надёжно". А я хотела рисовать. Я хотела... — голос сорвался.
— Плачь, — разрешила Лиза. — Не держи.
И Юля заплакала. В голос, навзрыд, как не плакала никогда. Она плакала о той девочке, которой запретили быть собой. О той женщине, которая двадцать пять лет просыпалась с чужим мужчиной. О той матери, которая не научила дочь главному — быть счастливой. О себе, которая сейчас лежит здесь, больная, уставшая, и не знает, сколько ей осталось.
Лиза молча массировала, не перебивая, не утешая словами. Просто была рядом. И от этого становилось легче.
Когда слёзы кончились, Юля почувствовала странную лёгкость. Как будто из неё вынули что-то тяжёлое, годами лежавшее внутри.
— А теперь последнее, — сказала Лиза. — Сердечная чакра. Здесь у тебя комок. Самый большой. Любовь к себе. Её нет совсем.
Юля вздрогнула. Это было правдой. Она никогда себя не любила. Не умела. Не разрешала.
— Как это делать? — спросила она шёпотом.
— Начать с малого, — ответила Лиза. — Разрешить себе хотеть. Рисовать, если хочется. Сажать, если хочется. Есть то, что хочется. Спать, сколько хочется. Никого не спасать, никому не угождать. Просто быть.
Юля лежала молча, переваривая.
Лиза закончила массаж, накрыла её пледом.
— Полежи так минут двадцать. Я пока чай сделаю.
Она вышла на кухню, а Юля осталась лежать, чувствуя, как по телу разливается тепло. Странно, но боль ушла. Не совсем, но отступила. А главное — ушла та тяжёлая, серая безнадёжность, с которой она проснулась.
Через полчаса они сидели на кухне, пили травяной чай. Чандр устроился у Юли на коленях и мурчал, довольно жмурясь.
— Слушай, — сказала Юля, — а что это за камни у тебя были? Разноцветные.
— А, это по чакрам, — улыбнулась Лиза. — Красный — корневая, оранжевый — сакральная, жёлтый — солнечное сплетение, зелёный — сердечная, голубой — горловая, синий — третий глаз, фиолетовый — коронная. Красиво, правда? Можно просто любоваться, можно медитировать, можно массаж делать. Работает?
— Странно, — призналась Юля. — Я думала, чушь, а полегчало.
— Потому что не в камнях дело, — серьёзно сказала Лиза. — А в том, что ты разрешила себе чувствовать. Камни — просто якорь. Инструмент. Как лопата или кисточка. Главное — внутри.
Лиза ушла, а Юля ещё долго сидела на крыльце, переваривая всё, что случилось за этот день. Тело ныло, но это была приятная, живая боль. Боль мышц, которые работали, а не болели от стресса.
— Пойдём, Чандр, — сказала она коту. — Есть одно дело.
Она взяла фонарик и полезла на чердак. Не за рисунками — за чем-то другим. Вчера, когда она искала альбом, краем глаза заметила в углу что-то большое, прикрытое старой мешковиной.
Мешковина легко снялась, и Юля ахнула.
Зеркало.
Большое, в тяжёлой деревянной раме, резной, с замысловатыми завитками, листьями, птицами. Дерево потемнело от времени, кое-где облупилась краска, но чувствовалось, что вещь старинная, ручная, с историей.
Юля провела пальцем по резьбе и вдруг вспомнила. Это зеркало висело в прихожей, когда она была маленькой. Она помнила, как смотрелась в него, собираясь на свидание с Андреем. Помнила, как бабушка поправляла перед ним платок перед выходом в церковь. А потом, когда бабушки не стало, зеркало куда-то исчезло. Видно, убрали на чердак, чтобы не разбилось.
— Ты здесь, — шепнула Юля. — Все эти годы ты было здесь.
Она с трудом спустила зеркало вниз, прислонила к стене в прихожей. Оно смотрелось тяжеловато для её скромного жилья, но Юле было всё равно. Это было её зеркало. Из детства.
Ночью она спала спокойно, без снов.
А утром, проходя мимо, бросила взгляд в зеркало — и замерла.
Оттуда на неё смотрела не она.
Молодая девушка лет двадцати, с горящими глазами, с распущенными волосами, в лёгком белом платье. Она улыбалась — смело, открыто, чуть задорно. И в этой улыбке было столько жизни, столько сил, столько обещания, что у Юли перехватило дыхание.
— Кто ты? — выдохнула она.
Девушка не ответила. Только смотрела и улыбалась.
Юля шагнула ближе. Девушка исчезла. В зеркале стояла она — обычная, сорокапятилетняя, с мешками под глазами и сединой в волосах.
— Показалось, — сказала Юля вслух. — С ума схожу от одиночества.
Но внутри что-то шевельнулось. Она отошла от зеркала, занялась делами, но краем глаза всё время поглядывала. И через час, проходя мимо, снова увидела ту девушку. Мельком, боковым зрением, но точно — она там была.
Так и повелось. Иногда в зеркале отражалась Юля — уставшая, постаревшая. Иногда — та, другая. Молодая, смелая, с горящими глазами.
Юля пыталась поймать момент перехода, но не получалось. Девушка появлялась внезапно и исчезала, стоило повернуть голову.
— Кто ты? — снова спросила Юля однажды вечером, стоя перед зеркалом. — Ты — это я? Или я — это ты?
Зеркало молчало. Но в тишине этого молчания Юле почудился ответ: "Я — это ты, которую ты забыла. Я — это ты, которая ещё может быть".
Она долго стояла, вглядываясь в своё отражение. А потом улыбнулась.
Впервые за долгое время — той же улыбкой, какой улыбалась девушка из зеркала. Смелой, открытой, живой.
Чандр, сидевший на крыльце, поднял голову, посмотрел на неё и одобрительно мявкнул.
— Ты тоже видишь? — спросила Юля. — Или мне одной кажется?
Кот моргнул и отвернулся, делая вид, что вообще не понимает, о чём речь.
Но внутри у Юли с того дня поселилось предчувствие. Неясное, зыбкое, но тёплое. Как будто должно случиться что-то хорошее. Что-то, что изменит всё.
Это 6 глава книги "Хорошая девочка сломалась"
Как купить и прочитать все мои книги, смотрите здесь