— Мам, почему у тебя в телефоне смс от моего мужа с пометкой «гонорар за ласку»? Ты спишь с ним?
Света задала этот вопрос таким тоном, будто спрашивала, не забыла ли мама выключить газ. Голос не дрожал. Только пальцы, которыми она держала мамин телефон, слегка подрагивали. Но в целом — образец спокойствия. Разве что слишком сильное спокойствие, за которым обычно скрывается желание убить кого-нибудь кухонным полотенцем.
Елена Петровна замерла у плиты с половником в руке. Вишнёвое варенье, которое она варила уже третий час, предательски булькнуло и выплеснуло розовую каплю на белую конфорку. Капля зашипела и превратилась в маленькую карамельную лепёшку — точь-в-точь как лицо Елены Петровны в ту секунду, когда она услышала вопрос дочери.
— Что? — переспросила мать, хотя прекрасно всё расслышала. Её голос стал на октаву выше обычного. — Какое ещё смс?
— Вот это. — Света повернула экран к матери. На голубом фоне банковского приложения чёрным по белому было написано: «Перевод от Игоря В. Назначение: гонорар за ласку. Сумма: 15 000 рублей». — Комментарии будут? Или мне сразу начать собирать твои вещи в дом престарелых?
— Светлана, прекрати истерику. — Елена Петровна поставила половник на подставку, медленно вытерла руки о фартук и только потом подошла к дочери. — Ты всё неправильно поняла.
— Я неправильно поняла слово «ласка»? — Света нервно рассмеялась, и смех этот больше походил на кашель курильщика со стажем. — Мам, мне тридцать пять лет. Я замужем двенадцать лет. У меня двое детей. Я знаю, что такое ласка. И знаю, что мужчины не платят своим тёщам за то, чтобы те их ласкали. Если только вы с Игорем не организовали подпольный публичный дом на дому.
— Светлана Валерьевна! — Елена Петровна воздела руки к потолку, на котором уже лет десязть требовался косметический ремонт. — Как тебе не стыдно? Я твоя мать! Мне шестьдесят два года! У меня артрит и повышенное давление!
— Именно! — Света ткнула пальцем в экран телефона с такой силой, что тот едва не выскользнул из чехла. — Тебе шестьдесят два, у тебя артрит, а мой муж переводит тебе деньги с пометкой «гонорар за ласку»! Это по-твоему нормально? Это по-твоему вписывается в концепцию здоровых семейных отношений?
— Это оплата риелторских услуг, — твёрдо сказала Елена Петровна и скрестила руки на груди. — Ты забыла? Я помогала вам продать гараж. Тот самый, который ваш Игорь унаследовал от своего деда, царствие ему небесное. Я нашла покупателя. Я составляла договор. Я ездила в МФЦ и три часа там просидела в очереди, между прочим. У меня потом ноги гудели три дня.
— И за это он платил тебе гонорар за ласку? — Света прищурилась. — Мам, ну ты сама-то слышишь себя? «Риелторские услуги» и «ласка» — это немного разные вещи. Или у вас в МФЦ теперь новый тариф — за объятия с сотрудницами?
— Это внутренняя бухгалтерия Игоря, — отмахнулась Елена Петровна. — У него палец толстый. Хотел написать «гонорар за консультацию», а автозаполнение выдало «ласку». Современные телефоны вечно всё перевирают. В моё время такого не было.
— В твоё время не было телефонов, мама.
— Были! У нас в ДК «Строитель» был телефон на вахте, между прочим. Дисковый, тяжёлый, надёжный. Он бы никогда не перепутал «ласку» и «консультацию».
Света хотела возразить, что дисковый телефон не мог перепутать вообще ничего, потому что у него не было автозаполнения и даже экрана, но в этот момент на плите варенье издало особенно громкий бульк, и Елена Петровна кинулась его спасать, ловко орудуя половником и деревянной ложкой.
Разговор сошёл на нет. Света постояла ещё минуту, глядя на мамину сутулую спину в застиранном халате, потом вздохнула, сунула телефон в сумку и сказала:
— Ладно. Я поехала. Дети одни дома.
— Приезжай за вареньем через неделю, — крикнула мама, не оборачиваясь. — И Игоря привози. Скажи, что я ему котлет нажарила.
— Каких котлет?
— Обычных. Пусть приезжает, не стесняется.
Света вышла из подъезда и села в машину. Старый серый «Форд», который Игорь купил три года назад с рук и теперь каждые выходные клял продавца последними словами. Она завела двигатель, включила музыку, но через минуту выключила — не слушалось. В голове крутилось одно и то же: «гонорар за ласку», «гонорар за ласку», «гонорар за ласку».
И ведь Игорь никогда не был щедрым. Это она знала точно. Двенадцать лет брака не прошли даром. Игорь экономил на всём: на продуктах брал самое дешёвое, на одежду — только на распродажах, даже на подарки жене выделял строго оговоренный бюджет, который превышал только в случае серьёзного праздника. И вдруг — пятнадцать тысяч тёще. Не на день рождения, не на Новый год, а просто так. С пометкой «гонорар за ласку».
— Нет, — вслух сказала Света, поворачивая ключ зажигания. — Это не риелторские услуги. Риелторские услуги оплачивают один раз, а не каждый месяц. И в них нет никакой ласки.
Она выехала со двора и направилась домой, но мысли не отпускали.
Дома её ждал Игорь. И ждал он её, надо сказать, довольно странно.
— Любимая! — заорал он из прихожей, как только щёлкнул замок. — Ты пришла! Я так скучал!
Света замерла, не донеся ногу до коврика.
— Ты чего орёшь? Дети спят?
— Не спят, играют! — Игорь возник в коридоре в тренировочных штанах и растянутой футболке с надписью «World's Best Dad», которая давно выцвела до состояния «World's Bes ad». Русые волосы торчали во все стороны, щёки горели румянцем, глаза блестели. — Я соскучился! Что, нельзя?
— Ты уходил два часа назад, — напомнила Света, снимая пальто. — Мы с тобой вместе завтракали. Ты пил кофе и жаловался на начальника.
— И что? — Игорь прижал руку к груди. — Два часа — это сто двадцать минут. Семь тысяч двести секунд. Каждая секунда без тебя — вечность.
Света подозрительно принюхалась.
— Ты пил?
— Ни капли! — обиделся Игорь. — Я вообще бросил пить по четвергам.
— Сегодня вторник.
— Тем более. Ты мне не веришь?
— От тебя пахнет котлетами. Жареными. И ещё чем-то сладким. Вареньем, что ли?
Игорь смутился. Смущение его было таким явным, что даже кот Боря, дремавший на тумбочке в прихожей, открыл один глаз и с интересом уставился на хозяина.
— Я заезжал к твоей маме, — сказал Игорь, стараясь говорить беззаботно. — Отвёз ей сахар. Она же варенье варит, а сахар закончился.
— Ты работаешь в центре, — медленно сказала Света. — А мама живёт в Заречном районе. Это двадцать километров в другую сторону. Ты специально поехал к ней за сахаром?
— Я был в том районе по делам, — Игорь говорил слишком быстро, глотая окончания. — Клиент живёт рядом с ней. Я подумал: раз уж всё равно рядом, заеду, спрошу, не нужно ли чего. Она сказала — сахар нужен. Ну я и купил.
— Какой клиент живёт в Заречном районе?
— Ну… новый. Из мебельного магазина. Там рядом мебельный магазин открылся. «Любимый диван». Слышала?
— Я не слышала ни про какой мебельный магазин в Заречном районе, — сказала Света, проходя на кухню. — Там одни панельные пятиэтажки и магазин «Продукты», где продают просроченный кефир.
— Открылся недавно, — Игорь плёлся за ней, как нашкодивший щенок. — Ты просто не знаешь.
— Ладно, — Света открыла холодильник и сделала вид, что изучает содержимое. — А почему ты такой радостный? Сахар отвёз — и счастлив? Ты даже когда зарплату получаешь, так не радуешься.
— А я радуюсь, что мама твоя меня похвалила, — выпалил Игорь. — Сказала, что я заботливый. Что хороший зять. Что у меня котлеты лучше, чем у неё.
Света резко обернулась.
— Мама сказала, что твои котлеты лучше её? Мама, которая тридцать лет твердит, что её котлеты — эталон? Которую даже в ресторанах всё не так, потому что «вот у меня дома сочнее получается»?
— Ну, может, она добрая сегодня была, — пожал плечами Игорь.
— Она никогда не бывает доброй, — отрезала Света. — Ты забыл, как на свадьбе она сказала, что ты «непрезентабельный жених с жидкими усами»? У тебя были нормальные усы! Густые!
— Я помню, — мрачно сказал Игорь и машинально потрогал верхнюю губу. Сейчас усов там не было — он сбрил их два года назад, после того как Светина племянница спросила, почему у дяди Игоря гусеница над губой.
— Мама никого не хвалит, — продолжала Света, доставая из холодильника курицу. — Она даже меня не хвалит. Я институт с красным дипломом закончила — она сказала: «Красный диплом есть у всех, кто не ленится». Я на работу устроилась в крупную компанию — она сказала: «Ну, хоть не в такси пошла». Я двойню родила — она сказала: «Хорошо, что не тройню, а то прокормить бы не смогли». И вдруг она хвалит тебя. За котлеты.
Игорь молчал. Света бросила курицу в раковину, включила воду и принялась мыть мясо, с такой силой оттирая его от костей, будто пыталась смыть все свои подозрения.
— И ещё, — добавила она, не оборачиваясь. — Я видела смс. Ты перевёл маме пятнадцать тысяч с пометкой «гонорар за ласку». Что это?
Игорь побледнел. Света не видела этого — она стояла спиной, — но услышала, как он сглотнул. Сглотнул так громко, будто проглотил не слюну, а целую котлету без жвачки.
— Ах это, — сказал он после долгой паузы. — Это за риелторские услуги. Гараж. Твоя мама помогала продать гараж.
— Мама сказала то же самое, — Света выключила воду и повернулась. — Вы что, сговорились?
— Мы? Сговорились? С твоей мамой? — Игорь рассмеялся, но смех вышел каким-то деревянным, искусственным, как декорации в дешёвом театре. — Света, ты в своём уме? Я твою маму боюсь больше, чем свою. А свою я, напомню, боюсь так, что мне снятся кошмары, где она учит меня правильно гладить рубашки.
Это было правдой. Галина Степановна — родная мать Игоря — была женщиной-легендой. В свои пятьдесят восемь лет она успела поработать завучем в школе, директором детского сада и начальницей ЖЭУ. Этот уникальный управленческий опыт позволил ей накопить навыки подавления воли окружающих, которые она оттачивала годами. Галина Степановна знала всё: как правильно варить борщ (с тремя видами мяса и секретным ингредиентом в виде кусочка воблы), как воспитывать детей (ремнём и личным примером), как вести семейный бюджет (каждую копейку записывать в тетрадку в клеточку) и, главное, как критиковать всё, что делает её сын.
— Мама звонила сегодня? — спросила Света, переключаясь на курицу и нарезая её полосками.
— Звонила, — мрачно сказал Игорь и опустился на табурет. — Сказала, что котлеты, которые я жарил в воскресенье, похожи на подошву. И что у нормальных мужчин котлеты сочные, а у меня — сухарь. И что это потому, что я неправильно лук режу.
— А ты как режешь?
— Меленько. Как всегда.
— А надо крупно, — машинально сказала Света. — Я тебе сто раз говорила.
— Вот и она сто раз сказала, — Игорь вздохнул и обхватил голову руками. — А потом добавила, что я неудачник, потому что до сих пор не купил ей новый пылесос. Хотя мы договаривались на день рождения.
— Твой день рождения через полгода.
— Ей плевать, — голос Игоря стал глухим. — Она всегда так. Никогда не скажет «молодец». Никогда не скажет «хорошо». Даже когда я школу с золотой медалью окончил, она сказала: «А почему не с серебряной? Золотая слишком пафосная, блестит много». Я до сих пор помню эти слова.
— Игорь…
— Я и в институт поступил назло ей, — продолжал он, не поднимая головы. — Хотел доказать, что я могу. А она сказала: «На бюджет? Ну и молодец, что деньги экономишь. А то мы бы не потянули». Никакого «умница», никакого «горжусь». Просто — экономия бюджета.
Света хотела что-то сказать, но в этот момент из детской выбежали дети. Семилетний Коля нёс в руках планшет, на экране которого что-то взрывалось с весёлыми звуками, а пятилетняя Алиса тащила за хвост кота Борю — точную копию маминого кота, только толще и с ещё более презрительным выражением морды.
— Папа! — заорал Коля. — А можно я твою котлету доем? Ту, которая в холодильнике осталась?
— Ты уже ужинал, — устало сказал Игорь.
— Но я хочу котлету! Твои вкусные!
— И я хочу! — подхватила Алиса и дёрнула кота за хвост. Кот издал возмущённый вопль и вырвался.
— Дети, — Света строго посмотрела на них. — За стол. Сейчас будет курица с рисом.
— Фу, курица, — скривился Коля. — Хочу котлеты, как у папы.
— И я хочу котлеты, как у папы! — вторила Алиса, бросая спасительный взгляд в сторону кухни, откуда вкусно пахло жареным мясом.
Игорь неожиданно улыбнулся. Не той дежурной улыбкой, которую он обычно выдавливал из себя после работы, а настоящей — счастливой, почти просветлённой.
— Видишь? — сказал он жене. — Дети ценят. Им мои котлеты нравятся.
— Дети съедят всё, что посыпать приправами, — возразила Света, хотя в душе что-то дрогнуло. — Идите мыть руки. Оба. Живо.
Пока дети возились в ванной, слышались их визги и звуки льющейся воды, Света нарезала курицу и думала. Думала о том, как странно изменилась её мама за последние полгода.
Раньше Елена Петровна встречала Игоря фразой «Опять пришёл?» и смотрела на него так, будто он украл у неё кошелёк. Раньше она никогда не звонила первой — только если что-то случалось. А теперь звонила каждую неделю, и всегда спрашивала не про Свету и не про внуков, а про Игоря: «Как он там? Не переутомляется? Ест нормально? Котлеты свои жарит?»
Света тогда списывала это на возраст. Ну, думала, мама стареет, становится мягче, сентиментальнее. В конце концов, даже у самых суровых женщин наступает момент, когда они начинают видеть в зятьях не врагов, а помощников.
Но теперь, после смс про «гонорар за ласку», всё выглядело иначе.
Она вспомнила, как полгода назад Игорь вернулся от мамы и сказал: «Твоя мама меня похвалила. Представляешь? Сказала, что я трудолюбивый и что у меня золотые руки». Света тогда рассмеялась: «Это она так шутит. Или у неё давление скакнуло». Игорь обиделся и не разговаривал с ней до вечера.
Потом были ещё случаи. Мама принесла Игорю шарф — связала сама, хотя раньше вязала только внукам. Мама спросила у Игоря рецепт его котлет — у него, который даже макароны иногда переваривал до состояния каши. Мама сказала, что Игорь похудел и это ему идёт — хотя Игорь набрал семь килограммов за последний год и теперь его любимая футболка натягивалась на животе, как барабан.
— Света, — Игорь зашёл на кухню, пока дети мыли руки. — Ты чего задумалась? Курица горит.
— А? — Света очнулась и увидела, что на сковороде действительно пошёл дым. — Чёрт.
Она быстро перемешала курицу, убавила огонь и повернулась к мужу.
— Игорь, а часто ты к маме ездишь? К моей, имею в виду.
Игорь снова смутился. Это было заметно по тому, как он начал перебирать пальцами край футболки — старая детская привычка, которую он так и не смог победить.
— Да не часто. Так, иногда. По делам.
— По каким делам? У тебя с ней общих дел нет.
— Ну как нет? — Игорь почесал затылок. — Она помогает. С детьми. Если ты занята.
— Я работаю из дома, — возразила Света. — У меня график свободный. Я всегда могу забрать детей из сада или встретить Колю из школы.
— Ну… — Игорь запнулся. — Моральная поддержка. У меня мать — сама знаешь, какая. А твоя… она добрая. Понимающая. Я могу с ней поговорить.
Света чуть не выронила нож.
— Моя мама — добрая и понимающая? — переспросила она. — Ты в своём уме? Она меня в пятнадцать лет из дома выгнала за то, что я сигареты курила. Я полдня на лавочке просидела, пока она не разрешила вернуться. И это при том, что она сама курила до сорока лет!
— Она переживала за твоё здоровье, — робко сказал Игорь.
— Она переживала за свой авторитет, — отрезала Света. — Моя мама никогда не была доброй. Она была строгой, требовательной, иногда жестокой. И вдруг она стала добрее. Почему? Что изменилось? Может, ты ей платишь за доброту?
— Света, ну что ты привязалась? — Игорь попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Это просто риелторские услуги.
— Ты переводил ей деньги раньше? До гаража?
— Нет.
— А после гаража?
— Ну… может, пару раз.
— Пару раз за полгода? Или каждый месяц?
Игорь молчал. На кухне повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только шипением курицы на сковороде и далёкими воплями детей, которые никак не могли поделить полотенце в ванной.
— Каждый месяц, — наконец сказал Игорь, глядя в пол. — Пятнадцать тысяч. Каждый месяц.
Света почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. Не сердце — нет, сердце билось ровно, даже слишком ровно. Оборвалась какая-то тонкая ниточка, которая всё это время держала её веру в то, что её брак — это территория только их двоих, без посторонних, без секретов, без странных переводов между родственниками.
— Каждый месяц, — повторила она. — Пятнадцать тысяч. В течение полугода. Это девяносто тысяч рублей, Игорь. Ты отдал моей маме девяносто тысяч рублей и даже не сказал мне.
— Я хотел сказать, — начал он. — Но не знал как. Думал, ты неправильно поймёшь.
— И я неправильно поняла? — Света повысила голос. — Я что, по-твоему, идиотка? «Гонорар за ласку» — это что, по-твоему, нормальное объяснение?
— Это случайность, я же сказал! Палец толстый!
— У тебя нормальный палец, Игорь! — закричала Света. — Я эти пальцы целовала! Я их знаю лучше, чем свои! И они никогда не перепутают «ласку» с «консультацией»!
Из ванной выбежали мокрые дети. Коля с полотенцем на голове, Алиса с намыленной мордой кота Бори, который, видимо, снова попал в плен.
— Мама, почему вы кричите? — спросил Коля, глядя на родителей круглыми глазами.
— Ничего, сынок, — Света взяла себя в руки, заставила голос звучать спокойно. — Идите в комнату, поиграйте. Скоро ужин.
— А папа чего такой красный?
— Папа перегрелся, — буркнул Игорь.
Дети, почувствовав неладное, поспешили ретироваться обратно в комнату, прихватив с собой кота. Боря, кстати, был явно рад — намыленная морда обещала интересное приключение с облизыванием.
— Так, — Света выключила плиту, повернулась к мужу и скрестила руки на груди. — Рассказывай всё. С самого начала. Что происходит между тобой и моей матерью? Почему ты платишь ей деньги? И почему она вдруг стала к тебе добрая?
Игорь тяжело вздохнул, сел на табурет и уставился в одну точку на стене, где уже год висело пятно от лопнувшей томатной бомбы (Колин эксперимент с микроволновкой).
— Это долгая история, — сказал он.
— У нас есть время, — отрезала Света. — Курица подождёт.
— Твоя мама… — Игорь запнулся, подбирая слова. — Твоя мама помогает мне. Не с детьми и не с бытом. Она помогает мне… жить. Понимаешь?
— Не понимаю.
— Ну как тебе объяснить? — Игорь провёл рукой по лицу. — У меня никогда не было нормальной матери. Галина Степановна — это не мать, это надзиратель. Она никогда меня не хвалила, никогда не говорила тёплых слов, никогда не обнимала. Я вырос с уверенностью, что я ни на что не гожусь. Что я неудачник. Что у меня всё хуже, чем у других.
— Это неправда, — тихо сказала Света.
— Я знаю, что неправда. Но голос в голове говорит обратное. И этот голос — моей матери. — Игорь поднял глаза на жену. — А твоя мама… она как-то случайно сказала мне «молодец». Всего одно слово. И я почувствовал себя… живым. Понимаешь? Живым. Как будто меня кто-то увидел.
Света молчала. Она вдруг вспомнила, как Игорь вернулся от мамы полгода назад — счастливый, улыбающийся, непривычно расслабленный. Она тогда подумала, что ему повысили зарплату. Или что он выиграл в лотерею. А оказалось — мама сказала «молодец».
— И ты заплатил ей за это? — спросила она. — За слово?
— Я предложил. Сказал, что готов платить, если она будет иногда… ну… говорить мне что-то хорошее. А она сначала отказывалась. Говорила, что это глупо. Но потом согласилась.
— И вы договорились?
— Мы договорились, что она будет ко мне добра. Один раз в неделю. Я прихожу, она меня кормит, говорит, что я хороший, что у меня всё получится. И я… я ухожу оттуда другим человеком. На целую неделю хватает. А потом снова звоню и говорю, что нуждаюсь в поддержке.
Света хотела рассердиться. Хотела закричать, что это ненормально, что взрослый мужик не должен платить тёще за душевные поглаживания. Но вместо этого она почему-то вспомнила, как сама плакала в подушку после разговоров со свекровью. Как Галина Степановна называла её «бесхозяйственной» и «неспособной воспитать детей». Как однажды сказала, что Света «не пара её сыну» и что «лучше бы он женился на Олечке из бухгалтерии».
— И что ты делаете на этих ваших встречах? — спросила она тихо.
— Ничего особенного, — Игорь пожал плечами. — Я прихожу. Она меня сажает на кухню. Кормит пюре с котлетой. Гладит по голове. И говорит: «Ты мой хороший, сыночек. Света просто устала, она тебя любит. А ты у меня самый лучший». И я верю. На час. На два. Потом, конечно, сомнения возвращаются. Но на следующей неделе я прихожу снова.
Света закрыла глаза. Перед внутренним взором возникла картина: её суровый, молчаливый муж сидит на кухне у её мамы, ест пюре, а мама гладит его по голове и называет «сыночек». Это было так абсурдно, так нелепо, так… смешно.
Но смеяться не хотелось.
— Я хочу на это посмотреть, — сказала она, открывая глаза. — В следующую среду, когда ты пойдёшь к маме, я пойду с тобой.
— Света, нет…
— Или я звоню твоей матери и говорю, что ты ходишь на психотерапию к моей маме. И что у вас там «гонорар за ласку». Как думаешь, что скажет Галина Степановна?
Игорь побледнел ещё сильнее.
— Она скажет, что я псих, — прошептал он.
— Она скажет, что ты её опозорил, — поправила Света. — И это будет похуже.
— Хорошо, — сдался Игорь. — В следующую среду. Ты всё увидишь. Но обещай, что не будешь вмешиваться.
— Обещаю, — сказала Света, хотя в душе уже знала, что не сдержит обещания.
На следующий день она позвонила маме и сказала, что приедет в среду вечером. Без Игоря. Понадобиться за вареньем.
— Приезжай, — ответила Елена Петровна. — Я как раз новую партию сварила. С вишней.
— Я приеду пораньше, — сказала Света. — Чтобы никто не видел.
— Как хочешь.
В среду, за час до назначенного времени, Света сидела в машине у маминого дома. Она приехала, когда Игорь ещё был на работе. Зашла в подъезд, поднялась на третий этаж, позвонила.
Елена Петровна открыла дверь в своём неизменном халате — на этот раз синем, в белый горошек. На голове — бигуди.
— Ты рано, — сказала мама, пропуская дочь в квартиру. — Игорь только через час придёт.
— Я знаю, — сказала Света. — Я хочу кое-что сделать.
— Что именно?
— Я хочу спрятаться и посмотреть, что вы тут делаете.
Елена Петровна посмотрела на дочь долгим взглядом. Потом вздохнула, покачала головой и сказала:
— В шкафу тесно. И там пыльно. Но если хочешь — пожалуйста.
— Хочу, — твёрдо сказала Света.
— Тогда лезь. Только тихо сиди. И не вздумай вылезать посреди сеанса. У нас, между прочим, драматический этюд намечен. Я репетировала всю неделю.
— Какой ещё этюд?
— «Сыночек пришёл уставший с работы», — мама поправила бигуди. — Очень сложная сцена. Там и слёзы, и объятия, и кормление. Я вчера три раза прорепетировала перед зеркалом. Соседка снизу стучала по батарее, думала, у меня истерика.
— Мама, ты ненормальная, — сказала Света, залезая в платяной шкаф.
— Ненормальная, зато востребованная, — ответила Елена Петровна и закрыла за дочерью дверцу.
В шкафу было темно, тесно и пахло нафталином. Света прижалась к маминым шубам (двум — зимней и демисезонной) и затаила дыхание.
Через час раздался звонок в дверь.
— Иду, иду, сыночек! — пропела Елена Петровна таким голосом, которого Света никогда в жизни от неё не слышала. — Заходи, мой хороший! Я тебя заждалась!
— Здравствуйте, Елена Петровна, — раздался усталый голос Игоря.
— Какая я тебе Елена Петровна? — обиженно сказала мама. — Я тебе кто?
— Мама, — покорно сказал Игорь.
— То-то же. Раздевайся, проходи на кухню. Я тебе пюре с котлетой разогрела. И компот налила, вишнёвый, из своего варенья.
— Спасибо, мама.
— Не благодари. Ты же мой сыночек. Ты самое дорогое, что у меня есть.
Света, сидя в шкафу, почувствовала, как у неё зачесался нос. То ли от пыли, то ли от возмущения.
— Как на работе, сынок? — спросила мама, когда звякнули тарелки.
— Устал, мама, — вздохнул Игорь. — Начальник опять придирается. Говорит, что я отчёт вовремя не сдал.
— А ты сдал?
— Нет. Я забыл.
— Ничего страшного, сыночек. Ты просто переутомился. Ты у меня такой ответственный, такой трудолюбивый. А начальник твой — дурак, я тебе сто раз говорила. Не обращай внимания.
— Спасибо, мама.
— Кушай, кушай. Котлеты вкусные?
— Очень, мама. Лучше, чем у меня.
— Ну что ты, сыночек, у тебя такие же вкусные. Просто ты себя недооцениваешь. А Света? Что Света?
— Света… — Игорь вздохнул. — Света устала. Дети шумят. Она нервничает.
— Бедная моя девочка, — сказала мама таким голосом, что Света не поняла — издевается она или правда сочувствует. — Ты её поддерживай, сынок. Она хорошая жена. Просто ей тяжело.
— Знаю, мама.
— А ты держись. Ты у меня сильный. Золотой мой. Если что — я всегда рядом. Позвонишь, приедешь. Я тебя и накормлю, и пожалею, и по головке поглажу. Хочешь, поглажу?
— Хочу, — голос Игоря дрогнул.
Света услышала, как мама встала из-за стола, как зашуршал её халат, как заскрипел стул — и наступила тишина.
А потом она услышала, как её муж тихонько плачет.
— Ты мой хороший, — говорила мама. — Ты самый лучший. Ты справишься. Я в тебя верю.
— Спасибо, мама, — всхлипнул Игорь.
Света сидела в шкафу, прижав ладонь ко рту. Она хотела плакать от предательства — муж платит маме, чтобы та его жалела и при этом, получается, жаловался на неё, на Свету. Но вместо этого она вдруг поняла, что её мама, суровая, вечно недовольная Елена Петровна, сейчас делает то, чего никогда не делала с ней самой.
Мама никогда не гладила Свету по голове. Никогда не называла её «золотой». Никогда не говорила «я в тебя верю».
И Света заплакала. Но не от злости. От обиды. Обиды на маму, которая для чужого человека стала доброй, а для родной дочери так и осталась ледяной статуей.
— Ну всё, сынок, — сказала мама через несколько минут. — Успокоился? Давай нос вытри. И доедай, а то пюре остынет.
— Спасибо, мама, — повторил Игорь, и в голосе его уже не было слёз. Только тепло. Только покой. Только благодарность.
— Приходи в субботу, — сказала мама. — Я пирог с яблоками испеку. Ты же любишь пирог с яблоками?
— Очень.
— Знаю, что очень. Света мне сказала. Я специально рецепт нашла, по которому тесто мягкое получается.
— Мама, вы… вы правда для меня стараетесь?
— Конечно, стараюсь, глупенький. Ты же мой сыночек. Хоть и не родной, а сердцу родной.
Света не выдержала. Она толкнула дверцу шкафа и вывалилась наружу, запутавшись в маминой демисезонной шубе.
— А-а-а! — заорал Игорь, подскочив на стуле.
— Света?! — Елена Петровна обернулась, но на лице её не было ни капли удивления. — Ах ты ж… А я ведь говорила — в шкафу тесно. Неудобно же.
— Мама! — закричала Света, выбираясь из шубы. — Что это было?!
— Это был сеанс психологической поддержки, — спокойно сказала Елена Петровна. — И между прочим, ты всё испортила. У нас там как раз драматическая пауза намечалась. Я репетировала этот взгляд — полный боли и одновременно прощения. Шесть вечеров репетировала!
— Ты… ты… — Света тряслась от переполнявших её эмоций. — Ты его жалеешь! Ты его называешь сыночком! Ты для него пироги печёшь! А для меня ты даже борщ сварить не могла в прошлом месяце, потому что «устала и нет сил»!
— Для тебя я всю жизнь борщи варю, — парировала мама. — А для него — пирог. Разница есть, и немаленькая.
— Какая разница?!
— Такая, что за борщ мне никто не платит, — сказала Елена Петровна и поправила бигуди.
Света замерла. Потом посмотрела на Игоря. Тот сидел за столом с ложкой в одной руке и с виноватым выражением лица — в глазах.
— Игорь, — медленно сказала Света. — Ты правда платишь моей маме за то, чтобы она называла тебя «сыночек» и хвалила твои котлеты?
Игорь молча кивнул.
— Пятнадцать тысяч в месяц?
Снова кивок.
— И она… — Света повернулась к матери. — Она требует доплату за костюм? И за «слезу в голосе»?
— Ну, — Елена Петровна слегка смутилась. — Халат с рюшами я купила за свой счёт. А за слезу — да, пять тысяч сверху, если сцена особенно драматичная. Но это редко. Игорь в основном на спокойные сеансы приходит. Без надрыва.
Света посмотрела на маму. Потом на Игоря. Потом снова на маму.
И вдруг расхохоталась.
Она смеялась так громко и так долго, что Боря, спавший на подоконнике, проснулся и испуганно спрыгнул вниз. Она смеялась до слёз, до колик в животе, до того, что не могла дышать.
— Ты чего? — испуганно спросил Игорь.
— Я… я… — Света вытирала слёзы, которые уже не были обиженными, а были просто истерическими. — Моя мама… бывшая актриса драмкружка… играет роль идеальной свекрови… за деньги… а мой муж платит ей… чтобы она называла его сыночком… Это… это гениально! Это самый безумный семейный бизнес, который я когда-либо видела!
— Ну не бизнес, а так… подработка, — скромно сказала Елена Петровна.
— Мама, ты потребовала у него доплату за слезу в голосе! — Света схватилась за живот. — Ты — бывшая актриса ДК «Строитель», где твоя последняя роль была дубом!
— Я была дубом, который шевелил ветками на ветру! — обиделась мама. — Это сложная пластическая партия!
Света закрыла лицо руками и продолжила смеяться. Игорь смотрел на неё с недоумением, потом перевёл взгляд на Елену Петровну.
— Она в порядке? — спросил он.
— Нормально, — мама пожала плечами. — Это истерика. У неё в детстве такое было, когда она двойку по математике получила. Через час пройдёт.
— Мама! — Света подняла голову, и глаза её горели. — Ты сейчас серьёзно? Ты получаешь от моего мужа деньги за то, что играешь его маму?
— Получаю, — спокойно сказала Елена Петровна. — И знаешь что? Я на эти деньги новые окна поставила. В прошлом месяце. Видишь, какие красивые? Стеклопакеты, фурнитура немецкая. А ты говорила, что у меня сквозняки.
Света посмотрела на окна. Действительно, новые. Дорогие.
— Ты поставила окна на деньги, которые мой муж заплатил тебе за ролевые игры? — переспросила она.
— И за ласку, — добавила мама. — Не забывай про ласку. Это важная часть договора.
— У нас нет договора! — возмутился Игорь.
— Устный договор — тоже договор, — отрезала Елена Петровна. — Я, между прочим, налоги не плачу. Так что считай, что я тебе ещё и скидку сделала.
Света снова рассмеялась. Потом встала, подошла к столу, села на свободный стул, взяла из вазочки печенье и сказала:
— Так. Рассказывайте всё. С самого начала. Без утайки. И без актёрских отыгрышей.
— А если я скажу, что у меня наработанная материнская интонация, — начала мама.
— Мама!
— Ладно-ладно. — Елена Петровна вздохнула, села напротив дочери и сложила руки на груди. — Начинай, Игорь. Признавайся. У тебя всё равно не получится скрыть правду. Она в шкафу сидела.
Игорь тяжело вздохнул, положил ложку и начал рассказывать.
Света слушала, и внутри неё боролись два чувства: желание убить их обоих и желание расцеловать за то, какие они... странные. Но одно она знала точно: её жизнь только что перевернулась с ног на голову.
И это было только начало.
***
— Работаю, — повторила Елена Петровна, и в этом слове было столько достоинства, будто она признавалась не в ролевых играх с зятем, а в том, что возглавляет совет директоров Большого театра.
Света замерла посреди маминой кухни. Её щёки были мокрыми от слёз, тушь потекла двумя чёрными ручьями, нос распух и покраснел — в общем, она выглядела классической героиней мексиканского сериала в момент самого драматичного разоблачения. Но мама смотрела на неё с таким спокойствием, будто Света только что сообщила, что на улице идёт дождь, а не то, что застала собственного мужа выходящим из тёщиной квартиры с блаженной улыбкой и облизывающим ложку.
— Работаешь? — переспросила Света. Голос её сел от крика. — Ты работаешь? Где? В цирке? Ты клоунесса?
— Я актриса, — с достоинством поправила Елена Петровна и поправила воротник халата. — Бывшая. Но, как видишь, востребованная. Рынок услуг для взрослых мужчин с материнскими травмами — очень перспективная ниша.
— Ты в драмкружке играла в восьмидесятые! Твоя последняя роль — дерево в спектакле «Три поросёнка»!
— Я была не деревом, а дубом! — обиделась мама. — Это принципиально разные образы. У дерева нет характера, а дуб — символ мудрости и стойкости. Я должна была стоять с гордо поднятыми ветками. Это сложная пластическая партия, между прочим. Я три недели репетировала осанку.
— Какая разница?! — Света схватилась за голову. — Ты получаешь от моего мужа деньги! За то, что называешь его «сыночек»! Это проституция, мама!
— Это актёрский труд, — отрезала Елена Петровна. — И не смей оскорблять мою профессию. Я между прочим в молодости на сцене ДК «Строитель» играла Катерину в «Грозе». Режиссёр говорил, что у меня трагический талант. И органы дыхания.
— Трагический — это точно, — простонала Света. — У меня сейчас случится трагедия в одной отдельно взятой семье.
Она села на табуретку, прямо напротив мамы, и уставилась на неё покрасневшими глазами.
— Рассказывай всё. С самого начала. И без своих актёрских отыгрышей. Я хочу знать, как моя жизнь превратилась в дешёвый сериал.
Елена Петровна вздохнула, поправила седые волосы, собранные в пучок, и начала.
— Это началось полгода назад, — сказала она. — Твой Игорь пришёл ко мне сам. Я как раз варенье варила, как сегодня. Он стоял на пороге и молчал пятнадцать минут. Я уже хотела вызывать скорую, думала, инсульт. А потом он разрыдался.
— Игорь? — Света не поверила своим ушам. — Плакал? Он же каменный. Он даже когда «Хатико» смотрел, сказал, что это у него просто потливость глаз.
— Представь себе. Стоит, плачет и говорит: «Елена Петровна, я больше не могу. Ваша дочь меня не ценит, моя мать меня ненавидит, дети меня не слушаются, кот Боря меня царапает. Я никому не нужен».
— Кот Боря всех царапает, — машинально заметила Света. — Это не личное. Он даже ветврача царапал.
— Для Игоря это было личным, — мама поджала губы. — Он рассказал мне про свою мать. Про то, как она никогда его не хвалила. Ни разу. Даже когда он школу с золотой медалью окончил, она сказала: «Медаль — это не достижение, а обязанность. В моём классе все с медалями были». Когда он в институт поступил, она сказала: «На бюджет? Ну и молодец, что деньги экономишь. А то мы бы не потянули». Когда он первую зарплату принёс — пять тысяч рублей в две тысячи пятом году — она посмотрела на купюры и сказала: «Это всё? Ты что, дворником работать пошёл? Вон соседский Вася в Москву уехал, десять тысяч получает».
Света молчала. Она знала Галину Степановну. Знала, что та способна на такое. Сама свекровь называла это «воспитанием без сюсюканий», а нормальные люди — психологической пыткой, за которую в Европе дают срок.
— И что ты сделала? — спросила Света, хотя уже догадывалась.
— Я его обняла, — просто сказала Елена Петровна. — Первый раз в жизни. Представляешь? Я, которая всю жизнь считала, что объятия — это проявление слабости и признак того, что человек не прошёл суровую школу жизни. Я обняла его и сказала: «Ты молодец, Игорь. Ты хороший. Ты справишься».
— И он… поверил?
— Он разрыдался ещё сильнее. А потом достал деньги. Три тысячи. И сказал: «Возьмите, Елена Петровна. Пожалуйста. Только не прекращайте. Пожалуйста, не прекращайте меня жалеть».
Света закрыла лицо руками.
— Боже мой. Мой муж — клиент твоей психологической проституции.
— Не проституции, а психологической поддержки на основе метода драматической эмпатии, — поправила мама. — Я ему душу лечу. И между прочим, у меня это хорошо получается. Он приходит ко мне, садится на кухню, я его кормлю пюре с котлетой, глажу по голове и говорю, какой он хороший. А он плачет и уходит счастливым. Что в этом плохого?
— То, что он тебе платит!
— А психологи за деньги разве не работают? — парировала Елена Петровна. — У меня ставка ниже рыночной. Хороший психолог в нашем городе стоит три тысячи в час. А я за пятнадцать тысяч в месяц — восемь сеансов. Это по тысяче восемьсот семьдесят пять рублей за сеанс. Со скидкой как родственнице. И я ещё варенье своё на него трачу!
— Ты не психолог, ты пенсионерка с драмкружком!
— У меня жизненный опыт, — мама ткнула себя в грудь. — Я вырастила тебя. Я пережила развод, дефолт, два кризиса, ремонт в хрущёвке и твоё замужество. Я знаю о страданиях больше, чем любой дипломированный специалист. И главное — я умею играть. Ты бы видела, как я вчера сцену «Сыночек устал» отрепетировала! У меня там такой взгляд получился — материнская боль пополам с гордостью. Я себе аплодировала перед зеркалом.
— Играть? — переспросила Света. — Ты играешь?
— Ну да. Твой Игорь не просто приходит жаловаться. Он приходит за образом. Ему нужна не я. Ему нужна идеальная мама. Та, которая никогда не критикует, всегда жалеет, называет «сыночек» и хвалит даже его дурацкие котлеты.
— У него котлеты правда вкусные, — неожиданно сказала Света.
— Вкусные, — согласилась мама. — Но я говорю ему, что они божественные. Потому что он хочет это слышать. И знаешь что? Он стал лучше. Правда. Он увереннее стал, спокойнее. С детьми начал больше играть. С тобой — реже ссориться. И вообще, перестал по ночам плакать.
— Он по ночам плакал?
— Ты не знала? Первые три месяца после того, как твоя свекровь назвала его неудачником при всём семейном застолье, он каждую ночь просыпался и тихонько рыдал в подушку. Я думала, ты слышишь. Но ты, видимо, спишь как убитая.
Света почувствовала, как к горлу подступил комок.
— Я не знала, — прошептала она. — Он никогда не говорил.
— Он мужчина, — вздохнула Елена Петровна. — Они не говорят. Они платят тёще, чтобы та их обнимала и называла сыночком. Это наша женская доля — догадываться.
— И ты согласилась?
— А что мне оставалось? — мама развела руками. — Сказать «нет» и наблюдать, как он медленно сходит с ума? Он бы либо запил, либо ушёл к той Олечке из бухгалтерии, которая, между прочим, до сих пор на него засматривается. Я это дело пресекла в зародыше. Я теперь его психологическая опора. И между прочим, ты должна мне спасибо сказать.
— Спасибо? — Света вскочила с табурета. — Ты хочешь, чтобы я сказала тебе спасибо за то, что ты полгода тайно встречалась с моим мужем и называла его сыночком?!
— Я не встречалась, я проводила психотерапевтические сеансы! — возразила мама. — И он при этом на тебя не жаловался!
— Он сказал, что я его не ценю!
— Он сказал, что ты устаёшь и что у тебя много работы. А потом я ему объяснила, что ты — хорошая жена и что он тебя недостаточно ценит. И он согласился. И начал помогать тебе с детьми. И посуду мыть. Ты заметила, что он посуду стал мыть?
— Заметила, — буркнула Света. — Я думала, это он от хорошего настроения.
— Это от психотерапии, — гордо сказала Елена Петровна. — Я ему внушила, что хороший муж должен помогать жене. Три сеанта ушло на эту установку. Пришлось даже слёзы пустить для убедительности.
— Ты плакала?
— По заказу. За доплату. Он попросил сцену «Мама плачет от обиды за невестку». Я оценила в три тысячи. Очень выгодный заказ, между прочим. Слёзы — это расходный материал, тушь течёт, глаза краснеют. Но он остался доволен.
Света села обратно на табурет, потому что ноги её больше не держали.
— То есть ты хочешь сказать, что всё это время вы с Игорем… вы… у вас театр?
— Театр одного зрителя, — поправила мама. — Я актриса, он зритель. Я играю роль идеальной свекрови. Он получает дозу материнской любви, которой его обделили в детстве. Все счастливы. Кроме, возможно, тебя. Но ты пока просто не въехала в концепцию.
— Я никогда не въеду в эту концепцию! — заорала Света. — Это ненормально! Это патология! Это…
— Это бизнес, — перебила мама. — Причём очень выгодный. Я на эти деньги, между прочим, новые окна поставила.
Она подошла к окну и любовно погладила стеклопакет.
— Видишь? Двухкамерные, энергосберегающие. Фурнитура немецкая, поворотно-откидной механизм. Ты даже не представляешь, как я мечтала о таких окнах. А теперь они у меня есть. Благодаря твоему мужу и его детским травмам. Ирония судьбы, да?
— Ирония судьбы? — Света почувствовала, что у неё начинает дёргаться глаз. — Ты называешь это иронией судьбы? Ты получаешь деньги за ролевые игры, а я должна радоваться?
— А ты и порадуйся, — спокойно сказала мама. — В конце концов, эти деньги могли уйти неизвестно куда. Например, на ту же Олечку из бухгалтерии. А они пошли на улучшение жилищных условий твоей престарелой матери. Когда я умру, эти окна достанутся тебе по наследству.
— Мама, ты не умрёшь. Ты бессмертная. Ты меня переживёшь назло.
— Это возможно, — согласилась Елена Петровна. — У нас в роду женщины живучие. Моя бабушка до ста двух лет дожила и умерла только потому, что ей надоело смотреть сериалы.
В этот момент в коридоре раздался звонок. Елена Петровна посмотрела на часы — старые, ещё советские, с кукушкой, которая давно не куковала, потому что кукушка сломалась и лежала в ящике комода.
— А вот и наш пациент, — сказала мама. — Игорь пришёл. Света, быстро в шкаф.
— Что? — Света не поняла.
— В шкаф, я говорю. У нас сеанс через три минуты. Ты хотела увидеть, как всё происходит. Вот и увидишь. Только сиди тихо, как мышь. И не вздумай вылезти. У нас драматическая программа на сегодня, я репетировала всю неделю.
— Ты серьёзно? — Света вскочила. — Ты хочешь, чтобы я спряталась в шкафу и смотрела, как мой муж жалуется на меня своей тёще?
— Он не жалуется, он делится переживаниями. Это разные вещи. И вообще, ты сама хотела правды. Вот тебе правда в прямом эфире. Лезь давай, времени мало.
— Я не полезу в шкаф!
— Светлана, — мама посмотрела на неё своим фирменным взглядом, который когда-то заставил плакать завуча школы, — ты хочешь понять, что происходит, или нет? Если хочешь — лезь. Если нет — уходи и живи дальше с мыслью, что твой муж платит мне за ласку. А там уже сама решай, что с этим делать.
Света колебалась секунду. Потом вздохнула, подошла к платяному шкафу, открыла дверцу и залезла внутрь.
В шкафу было темно, тесно и пахло нафталином. Света прижалась к маминым шубам — двум, зимней и демисезонной, — и затаила дыхание. Одна из шуб чихнула ей в лицо ворсом, и Света с трудом подавила желание чихнуть в ответ.
Елена Петровна закрыла за дочерью дверцу, поправила халат, пригладила волосы и пошла открывать дверь.
— Иду, иду, сыночек! — пропела она таким голосом, которого Света никогда в жизни от неё не слышала. Это был не мамин голос. Это был голос кого-то другого — мягкий, вкрадчивый, тёплый, как парное молоко. — Заходи, мой хороший! Я тебя заждалась!
Света, сидя в шкафу, почувствовала, как у неё зачесался нос. То ли от пыли, то ли от возмущения.
— Здравствуйте, Елена Петровна, — раздался усталый голос Игоря.
— Какая я тебе Елена Петровна? — обиженно сказала мама. — Я тебе кто?
— Мама, — покорно сказал Игорь.
— То-то же. Раздевайся, проходи на кухню. Я тебе пюре с котлетой разогрела. И компот налила, вишнёвый, из своего варенья. Ты же любишь вишнёвый компот?
— Очень, мама.
— Не благодари. Ты же мой сыночек. Ты самое дорогое, что у меня есть. После Светы и внуков, конечно. Но ты на втором месте, сразу после них.
Света сквозь щёлку в дверце шкафа видела часть кухни: край стола, кусочек стены с календарём «Женщина года — 2016» и мамину спину в синем халате с рюшами.
— Как на работе, сынок? — спросила мама, когда звякнули тарелки.
— Устал, мама, — вздохнул Игорь. — Начальник опять придирается. Говорит, что я отчёт вовремя не сдал.
— А ты сдал?
— Нет. Я забыл.
— Ничего страшного, сыночек. Ты просто переутомился. Ты у меня такой ответственный, такой трудолюбивый. А начальник твой — дурак, я тебе сто раз говорила. Не обращай внимания. Начальники вообще все дураки. Если бы они были умные, они бы не работали начальниками, а делали бы что-то полезное.
— Спасибо, мама.
— Кушай, кушай. Котлеты вкусные?
— Очень, мама. Лучше, чем у меня.
— Ну что ты, сыночек, у тебя такие же вкусные. Просто ты себя недооцениваешь. У тебя котлеты сочные, потому что ты лук правильно режешь — меленько. А Света режет крупно, у неё котлеты суховатые получаются.
Света в шкафу чуть не задохнулась от возмущения. Её котлеты — суховатые?! Да она котлеты научилась жарить, когда Игорь ещё макароны из пакетика есть умел!
— А Света? — продолжала мама. — Что Света?
— Света… — Игорь вздохнул. — Света устала. Дети шумят. Она нервничает. Вчера на Колю накричала за то, что он планшет разбил.
— Бедная моя девочка, — сказала мама таким голосом, что Света не поняла — издевается она или правда сочувствует. — Ты её поддерживай, сынок. Она хорошая жена. Просто ей тяжело. Двое детей — это не шутка. А ты ей помогаешь?
— Стараюсь, мама.
— Молодец. А знаешь, что она сказала про тебя вчера? Я ей звонила.
— Что?
— Сказала, что ты золото, а не муж. Что ты посуду моешь, с детьми играешь и вообще заботливый. Она тебя очень ценит, просто не всегда говорит об этом. Женщины вообще редко говорят хорошее. Это у нас в крови. Мы думаем, что мужчины и так должны догадываться.
Света в шкафу открыла рот. Она не говорила маме ничего подобного! Она вообще с мамой вчера не разговаривала — она была в поликлинике!
— Правда? — голос Игоря дрогнул. — Света правда так сказала?
— Правда, сыночек. Зачем мне врать? Я старая женщина, мне врать незачем. Мне уже скоро на тот свет, а там за враньё наказывают. По крайней мере, батюшка в церкви так говорит.
Света хотела выскочить из шкафа и закричать: «Ты не старая! Ты не на тот свет собираешься! Ты просто актриса! И я ничего такого не говорила!» Но она сдержалась.
— Держись, сынок, — продолжала мама. — Ты у меня сильный. Золотой мой. Если что — я всегда рядом. Позвонишь, приедешь. Я тебя и накормлю, и пожалею, и по головке поглажу. Хочешь, поглажу?
— Хочу, — голос Игоря дрогнул.
Света услышала, как мама встала из-за стола, как зашуршал её халат, как заскрипел стул — и наступила тишина.
А потом она услышала, как её муж тихонько плачет.
— Ты мой хороший, — говорила мама. — Ты самый лучший. Ты справишься. Я в тебя верю. И Света в тебя верит. И дети. И кот Боря, даже если он тебя царапает. Он тебя царапает от любви, просто он кот, он по-другому не умеет.
— Спасибо, мама, — всхлипнул Игорь.
— Ты только не плачь. Мужчины не плачут. Точнее, плачут, но в подушку. А на людях держат лицо. Хочешь, я тебе нос платком вытру?
— Хочу.
Света сидела в шкафу, прижав ладонь ко рту. Она хотела плакать от предательства — муж платит маме, чтобы та его жалела и при этом, получается, жаловался на неё, на Свету. Но вместо этого она вдруг поняла, что её мама, суровая, вечно недовольная Елена Петровна, сейчас делает то, чего никогда не делала с ней самой.
Мама никогда не гладила Свету по голове. Никогда не называла её «золотой». Никогда не говорила «я в тебя верю». Максимум — «молодец, что не двойку получила».
И Света заплакала. Но не от злости. От обиды. Обиды на маму, которая для чужого человека стала доброй, а для родной дочери так и осталась ледяной статуей с завышенными требованиями.
— Ну всё, сынок, — сказала мама через несколько минут. — Успокоился? Давай нос вытри. И доедай, а то пюре остынет. Я его специально с маслом сделала, как ты любишь.
— Спасибо, мама, — повторил Игорь, и в голосе его уже не было слёз. Только тепло. Только покой. Только благодарность. — Вы — святая женщина.
— Какая святая? — мама хохотнула. — Я грешная, как все. Но для тебя стараюсь быть лучше. Приходи в субботу, я пирог с яблоками испеку. Ты же любишь пирог с яблоками?
— Очень.
— Знаю, что очень. Света мне сказала. Я специально рецепт нашла в интернете, по которому тесто мягкое получается. Три раза пробовала, пока угадала.
— Мама, вы… вы правда для меня стараетесь?
— Конечно, стараюсь, глупенький. Ты же мой сыночек. Хоть и не родной, а сердцу родной. Я тебя уже как своего люблю. И если честно, иногда больше, чем Свету. Но ты ей не говори. Она расстроится.
— Не скажу, — пообещал Игорь.
Света не выдержала. Она толкнула дверцу шкафа и вывалилась наружу, запутавшись в маминой демисезонной шубе.
— А-а-а! — заорал Игорь, подскочив на стуле и опрокинув компот.
— Света?! — Елена Петровна обернулась, но на лице её не было ни капли удивления. Только лёгкое раздражение. — Ах ты ж… А я ведь говорила — в шкафу тесно. Неудобно же. И дышит она громко. Я весь сеанс боялась, что она чихнёт.
— Мама! — закричала Света, выбираясь из шубы. — Что это было?!
— Это был сеанс психологической поддержки, — спокойно сказала Елена Петровна. — И между прочим, ты всё испортила. У нас там как раз драматическая пауза намечалась. Я репетировала этот взгляд — полный материнской боли и одновременно гордости за сына. Шесть вечеров репетировала перед зеркалом! Соседка снизу стучала по батарее, думала, у меня припадок.
— Ты… ты… — Света тряслась от переполнявших её эмоций. — Ты его жалеешь! Ты его называешь сыночком! Ты для него пироги печёшь! А для меня ты даже борщ сварить не могла в прошлом месяце, потому что «устала и нет сил»!
— Для тебя я всю жизнь борщи варю, — парировала мама. — А для него — пирог. Разница есть, и немаленькая.
— Какая разница?!
— Такая, что за борщ мне никто не платит, — сказала Елена Петровна и поправила рюши на халате. — А за пирог — платят. Пирог — это инвестиция в клиентские отношения. Борщ — это материнский долг. Чувствуешь разницу?
— Нет, — честно сказала Света.
— Вот поэтому ты не бизнесвумен, — вздохнула мама. — Ты просто домохозяйка с амбициями.
— Я работающая женщина! У меня есть работа!
— Которая приносит тридцать тысяч в месяц, — парировала мама. — А моя подработка приносит пятнадцать. И это при том, что я на пенсии. Считай, я половину твоей зарплаты зарабатываю на объятиях с твоим мужем.
Игорь, который всё это время сидел с открытым ртом, наконец обрёл дар речи.
— Света, — сказал он, — ты… ты всё слышала?
— Всё, — кивнула Света. — Каждое слово. Как ты жаловался на меня, как мама меня защищала, как вы оба обсуждали мои сухие котлеты.
— Твои котлеты и правда суховаты, — вставила мама. — Но я Игорю этого не говорила. Я сказала, что у тебя сочные. Я вообще много чего ему наговорила. Например, что ты считаешь его золотом.
— Я не считаю его золотом! — заорала Света.
— А зря, — сказала мама. — Он хороший муж. И вообще, если бы я была на твоём месте, я бы его ценила.
— Ты не на моём месте! Ты на его месте! Ты его мама по найму!
— По найму, но искренне, — с достоинством сказала Елена Петровна. — Я, между прочим, вжилась в роль. Я теперь его действительно люблю как сына. Это профессиональная деформация. Я когда играла дуба в «Трёх поросятах», я потом три недели стояла с прямой спиной и шелестела на ветру.
Света посмотрела на маму. Потом на Игоря. Потом снова на маму.
И вдруг расхохоталась.
Она смеялась так громко и так долго, что Боря, спавший на подоконнике, проснулся и испуганно спрыгнул вниз. Она смеялась до слёз, до колик в животе, до того, что не могла дышать.
— Ты чего? — испуганно спросил Игорь.
— Я… я… — Света вытирала слёзы, которые уже не были обиженными, а были просто истерическими. — Моя мама… бывшая актриса драмкружка… играет роль идеальной свекрови… за деньги… а мой муж платит ей… чтобы она называла его сыночком… Это… это гениально! Это самый безумный семейный бизнес, который я когда-либо видела!
— Ну не бизнес, а так… подработка, — скромно сказала Елена Петровна. — Для души и для окон.
— Мама, ты потребовала у него доплату за слезу в голосе! — Света схватилась за живот. — Ты — бывшая актриса ДК «Строитель», где твоя последняя роль была дубом!
— Я была дубом, который шевелил ветками на ветру! — обиделась мама. — Это сложная пластическая партия! У меня даже была своя ветка, которую я должна была шевелить в такт музыке!
— В спектакле «Три поросёнка» нет музыки!
— В нашей постановке была! Мы сами себе подпевали! Это была экспериментальная постановка!
Света закрыла лицо руками и продолжила смеяться. Игорь смотрел на неё с недоумением, потом перевёл взгляд на Елену Петровну.
— Она в порядке? — спросил он.
— Нормально, — мама пожала плечами. — Это истерика. У неё в детстве такое было, когда она двойку по математике получила. Через час пройдёт. Может, через два.
Продолжение здесь:
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!